За пределами стен

Нанабе нравилось работать в саду. Нравилось, как земля проминалась под пальцами, её рыхлость и маслянистость плодородного чернозема, нравилось смотреть, как уходит в сухую почву колодезная вода, и как союз их способствует зарождению новой жизни. Нанаба любила наблюдать, как прорастает из крохотного семечка цветок, как цветки облетают и завязываются в плоды, как плоды множатся и набирают полноту и силу. Ей нравилось видеть, как крепчают год от года юные деревца, что они посадили с Майком в первый застенный год. Они не плодоносили ещё, но набрали роста и распускали нежные листы, поворачивали их следом за солнцем. И ещё Нанаба любила смотреть, как растут их с Майком дети. Удивительные, красивые, чудесные дети, так похожие на них и так непохожие на обоих, словно из иного мира пришедшие, но всё же их — пророщенные семечки, деревца, пустившие корни в их доме. В саду Нанабе вспоминалось детство. Тяжелые яблони за родительским домом, груша у забора, цепкие кусты крыжовника, мамины пионы с тарелку размером, белые и красные, их густой запах и шмели между упругими лепестками. Она тоже посадила пионы несколько лет назад, розовые, они расцвели весной, не такие большие, как у родительского дома, но очень красивые. Маленькая Ханджи оценила, часами высиживала у куста в ожидании шмелей и букашек, одного ухитрилась поймать в банку и долго сетовала, что Ханджи Зоэ отбыла в летнюю экспедицию, некому по-настоящему похвастаться. Дочь наблюдала за шмелями, а Нанаба теперь наблюдала за дочерью. Все говорили — они похожи. Нанаба смотрела — не верила. Да, у них один цвет волос, одинаковые носы и губы, разрез глаз и аккуратные маленькие уши. И голову она поворачивает, как мать, и смеется, прикрываясь ладошкой, и серьезнеет на глазах, если что-то произошло или может произойти, смотрит строго и очень по-взрослому. Выражение глаз у неё то же, хоть и цвет достался от отца. То выражение, от которого Нанаба казалась старше, то, от которого чуткому Моблиту думалось, что она видит весь мир насквозь. — Я вижу в ней тебя, — сказал как-то Майк, когда дочь уснула у него на руках, измотанная дневной погоней за шмелями. — И люблю в ней тебя. Это страшно звучит? — Не знаю. Нанаба видела Майка в посаженных им деревьях, так почему ему не видеть её в рожденных ею детях? Оглядывая сад, она с изумление обнаруживала, что лишь во вторую очередь видит цветы и плоды, а в первую — результаты своих усилий. Всегда тепло, когда труды дают всходы, всегда жаль, когда силы потрачены впустую. Но она смотрела на дочь и не помнила затраченных сил. Не помнила боли, не помнила усталости, всё выветрилось из памяти, как отмылась с рук размоченная водой земля, а посаженное осталось и рожденное ею осталось. Как удивительна жизнь! — Мама, тут майский жук! Нанаба подняла голову, отряхнула руки, отложила моток тканевых обрезков, которыми подвязывала томаты к колышкам. — Так не кричи, улетит. Ханджи запоздало приложила руку ко рту. — Только я тебя прошу, не лови его руками. Разворошила обрезки, нашла один широкий, натянула между пальцами и, крадучись, подошла к кусту. — Неси банку, — сказала сияющей дочери, жук бился под тканью и щекотал кожу. — Что? Знаешь, сколько мама в детстве жуков переловила! А может, и похожи. Дети не то же, что цветы и деревья. Или это какой-то совершенно иной, ни на что не похожий труд.