За пределами стен

Колючка сорняка впилась в палец, и Ривай с шипением дернул стебель так, что выворотил корень вместе с землей, зажал в другом кулаке с остальными и разогнулся, затекшая поясница отозвалась тянуще. Он отер пот согнутым предплечьем, платок задрался и волосы выбились на лоб. Солнце стояло в зените, и не повязывай Ривай традиционный белый платок, обязательно схлопотал бы уже солнечный удар на своих грядках. Жара, решил он, пора возвращаться. Осторожно ступая между грядками моркови и баклажанов, он выбрался на площадку перед крыльцом, бросил сорняки в общую кучу у края огорода, тут же опустил руки в ведро с нагретой солнцем водой и отмыл их, измаранные соком сорняковых стеблей и землей, как мог. Воду тут же выплеснул, на другой раз уже не сгодится, тем более с тех пор, как вырыли хороший глубокий колодец во дворе, можно не жадничать. Эрвин Смит сидел на крыльце в своем кресле-качалке и держал на коленях раскрытую рукопись. Мемуары прислали из столицы с правками, нужно было в кратчайшие сроки справиться с редактурой, потому что издательство работало по плану, а печать командорского литературного труда была запланирована уже на следующий месяц. — Вода в графине свежая, — сказал он, не прерываясь, черкнул что-то карандашом на полях. Ривай отвел руки в стороны, с пальцев сорвались непрозрачные, серые от недосмытой земли капли. — Руки грязные. А во рту было страшно сухо, немудрено после нескольких часов непрерывной работы на солнцепеке, язык словно увеличился вдвое и толком не мог облизать пересохшие губы. Эрвин отложил карандаш, встал, взял перевернутую кружку — Ривай настаивал, что нужно переворачивать, чтобы не оседала пыль и не залетала мошкара, которую впопыхах не заметишь, — наполнил холодной, совсем недавно набранной колодезной водой и сошел с крыльца. На солнце тут же взмокла спина, неудивительно, что с Ривая пот катил градом. Эрвин примерился, как поудобнее поднести кружку левой рукой, приложил край к губам Ривая, наклонил и Ривай стал пить жадно, как пили солдаты после изнурительного боя, иссушенные титаньим жаром, взмокшие от крови, что, испаряясь, оставляла противное чувство липкости на коже, будто вымазался в древесной смоле и толком не оттер. Последние капли пролились на подбородок, Ривай утерся, поблагодарил, спросил, стягивая рабочую рубаху: — Как писанина? — Через несколько дней закончу. Было бы хорошо, если бы ты помог мне перепечатать несколько страниц. Пишущая машинка, которую прошлой осенью из Троста привезла Ханджи, оказалось на диво удобным изобретением, и Эрвин отлично научился справляться с набором текста одной рукой, но у Ривая с двумя выходило всё же в два раза скорее. Тот потер незаметно исколотые осокой руки. — Ещё ужин варить, — буркнул он. — Если только после. — Я картошки накопал, — сказал Эрвин, подлизываясь. — Что ж не почистил? Эрвин не обижался, Ривай часто спрашивал, почему он не сделал что-то, для чего требовалось целых две руки, и это стало чем-то вроде домашней шутки. Ривай бросил рубаху на перила крыльца, прошелся к колодцу, передернул брезгливо плечами, налипшая на пот земляная пыль, казалось, пристала по телу кляксами. Ведро, гремя, достигло воды, набралось, и Ривай, налегая на ворот, вытащил его обратно. Не выдержал, припал и сделал пару глотков, ледяная вода обожгла, заломила зубы, будто льда откусил. Он выдохнул резко, решил, как решал до этого каждый полдень, не торчать больше на грядках в самый зной и вывернул ведро на себя.