За пределами стен

Ривай взял корзинку и ахнул — тяжелая, как дали такую тащить пацану, маленький же ещё. Эрвин, сын Майка, отдав ношу, потряс кистями и заговорил толково и веско, как взрослый: — Отец велел принести. У нас удачный урожай помидоров, из этого сорта выходит хороший сок. Баклажаны чуть перезрели, так что с крупными семечками, можно вычистить, просушить и высадить в следующем году. — Сам разберусь, — ответил Ривай. Жестом показал мальчишке, чтобы вошел в дом. Выгрузил овощи из корзинки, между помидорами нашлась ещё и завернутая в бумагу теплая булка. — Это мама испекла, — сказал Эрв. — Понятно, что мама. И стал наполнять корзину заново: сладкий перец, красный и сочный, пару штук горького, три горсти гороха в стручках, молодую кукурузу. Опять вышла тяжеленная поклажа, ну что ты будешь делать! — Дотащишь? — спросил Ривай, дав пацану напиться холодного чая с мелиссой. — Разумеется, — ответил тот серьезно и сдвинул брови. — Ну-ну, давай. Родителям привет. Какие все стали огородники, думал он, глядя, как мальчишка, то и дело перекладывая корзинку из руки в руку, спускается с холма. До дома близко, да и вниз идти проще, чем в гору. Все грядки завели, ухаживают, хвастают урожаем, соревнуются. Двое сильнейших друг другу помидоры с огурцами передают, а встретившись к вечеру, обсуждают преимущества удобрений и частоту полива. И это Майк! Который раньше только огурцы с огородика научного отряда воровал. Вот это были сцены. Ханджи бежит за ним мимо бани, Майк от неё, из карманов огурцы выпадают, а все таращатся и ржут. Теперь Ханджи ничего не растит, ей других дел хватает, а у Майка огородище, и такие сорта, и эдакие, прямо нашел себя в отставке, смотреть на него приятно. Ривай сел на крыльце, подальше от кресла Эрвина Смита — тот был поглощен чтением и ничего вокруг не замечал — и всё смотрел, как движется уже совсем маленькая фигура и подходит к дому. Во дворе кто-то встречает его, похоже, Нанаба, берет корзинку и, зная, что Ривай смотрит, хоть и не видит его сама, машет рукой, мол, спасибо, сосед, заходи как-нибудь на чай. Ривай зачем-то кивнул. Потом подпер голову ладонью и стал думать. Его посещали порой совсем нехорошие мысли. О везении, о судьбе, о смерти, о заслугах. Петре понравилось бы здесь, она заслужила всё это ничуть не меньше хотя бы его, командира отряда. Изабель завела бы корову и делала бы творог и сыр. Они впервые попробовали творог в разведке, и она была в таком диком восторге, что несколько дней только и говорила, что вот была бы у неё корова, она бы всех накормила такой вкуснотой. Потом мысли принимали противоположный оборот. Вот повезло им выжить, а если бы нет — не таскался бы этот пацан с этими помидорами, потому что никто бы не вырастил их и никто не родил ребенка, не воспитал и не посылал к соседям на холм. Он поднял глаза, посмотрел дальше по улице, на следующий дом. Что если бы не было Моблита? Такой тихий малый, незаметный, спокойный, упорный, как вол, а взял и выжил. Вряд ли Ханджи обосновалась бы здесь одна, на кой черт ей одной нужен бы был домик? Дока Гнедича могли сожрать в любой вылазке. Медицинская телега вечно подбирала раненых, а где живые и раненые, где пахнет свежей кровью, там вечно скопление титанов. Счастливчик, дожил, да ещё родил дочь. Если бы не стало его, кто тут теперь лечил бы их всех, растерявших здоровье на этой проклятой войне? Сзади что-то шлепнулось об пол. Ривай резко обернулся, встал, подошел к креслу и поднял упавшую книгу. Эрвин Смит уснул, с ним теперь такое бывало после обеда. Ривай положил книгу на столик рядом, потрогал графин, вода уже была теплой, он взял его, прошел в дом, чтобы налить свежей. Мысли не отступали. Если и есть среди них главный счастливчик, то это тринадцатый, мать его, командор Легиона разведки Эрвин Смит. Всего и невезения, что потерянное рука и шрамище на животе, криво заштопали в полевых условиях, так и осталось. Если бы умер Эрвин Смит, где был бы теперь Ривай? Всплывали немногочисленные и мутные варианты: пенсия и надбавки за героизм, бесплатная квартира где-нибудь в отстроенной Шиганшине, опустошенность, тоска, беспредельное нескончаемое одиночество. Он вышел на крыльцо, поставил графин рядом с книгой, накрыл стаканом, чтобы не налетели мошки и коснулся плеча командора, чтобы убедиться, что тот живой.