За пределами стен

— И на речку его своди, — сказал Ривай. Моблит задрал брови на лоб, блекло-голубые глаза стали совсем круглыми. — Что? Ривай цыкнул под нос, мол, у меня что, проблемы с дикцией, но повторил: — Сходи с ним на речку. Жарко, он постоянно в обед туда ходит. У Моблита тут же возникла тьма вопросов — почему командор не может сходить на реку сам? Почему он должен сопровождать его, как ребенка или коня? Почему, в конце-то концов, Эрвин Смит не может провести день один, что за ерунда? — но он подавил их и кивнул, дескать, ладно, мне не трудно. Ривай снизошел до пояснений сам. — Он плавает с одной рукой. — И через тяжкую паузу: — Мне не по себе, когда не вижу. Особых планов на день у Моблита не было. Ханджи собиралась в город, Ривай вместе с ней, и он думал перебрать и систематизировать собранные в экспедиции материалы, раз уж выдалась летом такая неделя, что их занесло домой, или почитать наконец что-то художественное. Книги стремительно накапливались, а до чтения руки доходили только зимой. Огорода, как у всех прочих в поселении, у них не было, дрова наколоты, так что он собирался просто насладиться одиночеством, но Ривай пришел и попросил, а отказывать было как-то невежливо. Бывший командор Смит читал на крыльце, одетый в простую рубашку и светлые брюки, он поднял глаза и сказал радостно: — Моблит! А я жду, жду, Ривай сказал, ты придешь. — Извини, задержался. Ханджи пролила чай перед уходом, пришлось убирать, — он поправил сумку, в которой обычно носил с собой самое необходимое, а теперь сложил термос, бутерброды и подстилку, чтобы посидеть на берегу. — Ты тоже хотел на речку? — спросил Эрвин. Моблит, не мешкая, кивнул, именно так, сам хотел и собирался, как удачно, что и ты тоже, командор. Эрвин встал, закрыл двери в дом, подхватил сумку с флягой колодезной воды и яблоками, и они пошли. Путь был близкий, особенно если знать короткую дорогу. На расчищенном силами разведчиков пляже в отдалении загорали несколько человек и кто-то купался. Моблит с Эрвином отошли подальше, расстелили плед в ивовой тени и сели рядом. Эрвин, ловко орудуя пальцами левой руки, расстегнул рубашку и снял её, а брюки закатал до колен, Моблит последовал его примеру и старался не смотреть на правое плечо, а оно, как назло, только и привлекало внимание, поскольку Эрвин сел слева. — Да смотри, — сказал он спокойно, — ничего особенного. — Нет, — сказал Моблит извинительным тоном, — я просто… Ну, как художнику интересно. Эрвин приподнял бровь. — Разве такое рисуют? Зачем? — Искусство, — сказал Моблит и поднял указательный палец, словно цитировал на память, — не есть отображение прекрасного, но есть запечатление живого, — и рассмеялся. — Так ты, — спросил Эрвин, посерьезнев, — хочешь нарисовать? Тот замялся, оглянулся, точно рядом кто-то подслушивал и это было бы плохо. — Неловко просить. — Рисуй, — сказал Эрвин. — Если хочешь — рисуй. Губы его сжались в полоску, резче выпятился подбородок. Моблит, не мешкая, словно опасаясь, что натурщик сейчас передумает, дернул к себе сумку, выхватил планшет с бумагой, проверил остроту карандаша. Серьезный, собранный, как раньше, когда всё должно было быть под рукой, потому что времени — минута, а набросок должен быть четким. «Рисуй, Моблит!», — кричала Ханджи, и её же голосом он теперь наказал себе «Рисуй! Рисуй, пока разрешает, пока сидит вот так, полуобнаженный, умиротворенный, благостный. Пока размягчилась складка на лбу, будто покой снизошел на мятежную душу. И руку, обязательно правильно нарисовать руку. Не как увечье, а как оплату за благостность, как жертву за это красивое и благородное спокойствие». Эрвин долго сидел недвижно, смотрел на отмель, где плескались дети Нанабы и Майка. Майк недалеко, под другой ивой, расстилал плед, не стал подходить, видя, что заняты, махнул в знак приветствия рукой и пошел к своим ребятишкам. Каждого, подумал Моблит, надо перерисовывать заново. Добрый знак, что начал со Смита.