За пределами стен

Пускать Титана в дом было ещё рано. Октябрь выдался не холодным, и ночью температура редко опускалась ниже ноля, так что, по мнению Майка, пес вполне мог пока ночевать в будке, тем более будку хорошо утеплили и бросили туда ещё одно старое одеяло, уже не подлежащее починке. Да у Титана и собственная шерсть была такой плотной, что мог бы спать и на снегу, не то что в октябре в теплой будке, но дети очень просили пустить его на ночь, и Майк сдался. Титан же теперь ворочался во сне у порога и клацал зубами, то ли гнался за кем-то, то ли уже догнал и обгладывал. Дети спали. Нанаба долго лежала лицом к стенке, потом у неё затекла нога, и она повернулась к Майку, который тоже не спал, а смотрел в потолок, озабоченный мыслью, отнес ли на чердак подшивку старых газет или оставил их на столе в беседке, когда отвлекся на разговор с заглянувшим Риваем. Дело было — сущая ерунда, но обернулось одним из тех противных размышлений, которые зудят среди ночи и мешают окончательно провалиться в сон. — Почему не спишь? — спросила Нанаба, подлезла ему под руку, устроилась на плече. Майк подтянул одеяло, накрыл ей спину, рассказал о газетах. — А ты почему? — Дремала перед ужином. Не надо было, теперь совершенно не хочется спать. Ступни у неё были теплые. Обычно Майк грел их своими, после того как она, умывшись и уложив детей, бежала в их спальню босиком. Запрыгивала в постель с разбегу, такая же проворная и быстрая, как в ранней молодости. А к моменту, когда ноги её согревались, они оба уже крепко спали. Она вся была сейчас теплая, не сонным разморенным теплом, сладким на запах и томно-густым, то было тепло тела, согретого одеялом и близостью его, Майка. Он сам повернулся на бок, сунул руку ниже и взял Нанабу за пояс. Мягкость её талии под тонкой сорочкой приятно отозвалась в ладони. Рука отправилась дальше, смяла бок, остановилась между лопатками, тут Нанаба улыбнулась, и Майк поцеловал её в уголок рта, знал, как нравится ей эта бесхитростная ласка. Опустил руку ниже. Нанаба вдохнула глубже, выдохнула ему в шею под ухом, и Майк прикрыл от удовольствия глаза. Тепло, дыхание, приятная жесткость волосков внизу живота и мягкость любимого тела. Нанаба кусала уголок одеяла, улыбалась через него, хватала мужа за руку крепче, направляя, хотя он и сам всё отлично знал. В окно, в унисон её задавленным всхлипам, послушная ветру стучала ветка. Бородка Майка щекотала нос. Нанаба отворачивалась, но скоро поворачивала лицо снова, искала и находила жесткие губы, прихватывала их своими и дышала всё чаще. А потом они лежали, разморенные, и вместе слушали, как ворчит Титан, ворочаются в постелях дети, да царапается ветка о стекло. — Отпилю её к титаньей бабушке, — добродушно проворчала Нанаба. — Не надо, — сказал Майк, — с веткой как-то уютнее. Он уже почти всерьез надумал спать, но тут захотелось пить и ему, и Нанабе. Пришлось вставать, идти в кухню, да попутно ещё заглянуть, не раскрылись ли дети во сне, и вернуться назад опять уже совершенно не сонным. Ну что ты будешь делать! — Газеты, — вдруг сказала Нанаба, возвращая пустую кружку, — я сама отнесла. Шла за чугунком для каши и захватила попутно. Сложила к прошлогодним. Майк, улегшись, наградил её жарким супружеским поцелуем, повернул спиною к себе, крепко обнял и тут же уснул. К беспокойному Титану пришли наконец спокойные сны, он больше не ворчал во сне и не скреб лапами, только стучала по-прежнему упрямая ветка. Но это и вправду было хорошо.