За пределами стен

Разумеется, качели вешали для детей, на самой толстой ветке огромного дуба, который по осени усыпал грядки крупными желудями. Крепкие качели и могучий дуб выдерживали даже главу семейства, не то что ватагу вечно чумазых ребятишек. Нанаба легонько оттолкнулась носком разношенного ботинка и закачалась, прикрыв усталые за день глаза. Вперед — и над ней простиралось бескрайнее звездное небо, назад — густая, болотно-зеленая днем, а ныне черная резная крона. Незабываемое чувство полета, ни с чем не сравнимое, сумасшедше необходимое с того самого дня, как она, совсем юной девчонкой, неумело пристегнула к поясу баллон с газом и взмыла в зеленую листву далекого теперь леса в пределах стены Мария. Детям нравились качели. Нравилось, когда волосы путались в тонких веточках, и когда навстречу неслось бескрайнее синее небо. Иной высоты, помимо отцовских плеч, они и знать не могли. В хорошую погоду и при должном настроении их родители нередко подтягивали ремни, довольно хмыкая, что руки никогда не забудут очередности и ловкости движений, проверяли запас газа в баллоне старого, привычного образца, и уходили летать, только клинков не брали. И так поступала не только чета Захариус. Поговаривали, в ясные дни, если продвинуться вглубь леса, можно увидеть с приводом самого командора. Умело балансируя и управляя одной рукой, он взбирался повыше и оглядывал шумящее зеленое море. Дети просились тоже, но по общему соглашению летать разрешалось только подросткам и только тем, кто докажет свою способность к успешному балансированию. Подростков в поселении пока не было. А взрослые не могли отказаться от полетов. Нанаба оттолкнулась сильнее, взлетела выше и, выпростав руку, сорвала упругий лист. С каким свистом и хрустом разлетались они под клинками, когда ударный отряд выпрыгивал из засады и прорубал себе путь сквозь парующие кровью гигантские тела, а изумрудная россыпь опускалась на истаивающие остовы. Считалось, что Нанаба любит бесцельно полетать, отталкиваясь от веток и стволов, так высоко, куда и пятнадцатиметровые не достанут. Но правда была в том, что сильнее всех любил летать Гергер, только стеснялся, неловко было ему, взрослому мужику, признаваться в любви к такой детской забаве, но Нанаба-то знала. Знала, потому что работала в паре с ним. Вот и качели, — те самые, что кто-то, шутя, повесил за баней на яблоне, а потом никто не решился снять, не мешают ведь никому, — Гергер любил сильнее всех и всегда говорил Нанабе: «Пойдем, покачаю». Нанаба смеялась и шла, а качались они по очереди, Нанаба пять минут, Гергер — пятнадцать. Нанаба разжала руку и выпустила сорванный лист — лети. Майк вышел из дома и замер, вдыхая свежий воздух позднего вечера, потом пошел на мерный скрип дубовой ветки. — Уснули? — спросила Нанаба. — А то, тут же. Я сказал, если не уснут, заставлю с утра огород перекапывать. Нанаба прыснула, ох уж эти его шуточки. На самом деле он рассказывал детям истории, а Нанаба поражалась, как из всего своего сумасшедшего арсенала для взрослых он вычленяет то, что можно рассказать даже маленькой Ханджи. Припоминал что-то из собственного детства, из повседневности, из приличных командирских баек. Иногда, наслушавшись чего-то у соседей, Эрвин спрашивал о титанах, Майк смеялся и вворачивал смешную историю, где никто никого не съел. Они с Нанабой договорились, что расскажут потом, когда дети войдут в возраст полета. И о тех, благодаря кому живы их родители и чьи жертвы позволили им родиться на свет, тоже расскажут. Но потом, не теперь. — Майк, — сказала Нанаба, — покачай меня. Маленькие Эрвин и Ханджи, умытые и усталые после долгого дня, спали, подложив ладони под круглые щеки, и не слышали, как до самой полуночи скрипела во дворе дубовая ветка.