За пределами стен

Виктор Гнедич был отличным врачом, талантливейшим хирургом, много лет своей жизни отдавшим на остановку кровотечения из откушенных и оторванных конечностей, попытки запихнуть обратно в рану вывалившиеся внутренности и вправить кости. Его приемным кабинетом была телега, помеченная корявым красным крестом, наспех нанесенным остатками масляной краски. Там он и познакомился с Майком Захариусом, когда тот орал, что из-за этого сраного вывихнутого плеча не может держать второй клинок, а там атака! Они друг другу понравились: оба преданные своему делу, оба командиры — а отряд медиков требовал не менее жесткой руки, чем ударный отряд, — почти ровесники. У обоих надежные и верные жены: разведчица и медсестра, оба отложили радость отцовства до победы. Через четыре месяца после рождения Эрвина чета Захариус получила письмо от четы Гнедич с извещением, что у них родилась прелестная девочка, Лия. Позже и те, и другие обустроились в новом поселении за стенами, где со временем укоренились. Ещё Виктор Гнедич был отличным соседом и споров на тему, почему ограда здесь, а не полметра дальше или отчего твои дети вытоптали мой укроп, у них никогда не возникало. Вечером этого обычного, ничем не примечательного дня именно Виктор Гнедич привел к соседскому дому четырнадцатилетнего Эрвина Захариуса, угрожая тому охотничьим ружьем. Майк застыл на крыльце, искренне надеясь, что Нанаба в эту минуту не выглянет в окно, иначе поселение лишится своего лучшего врача. Он сам не нашел, что сказать, пялясь на это дикое зрелище — его мальчик со свежим кровоподтеком под левым глазом и кипящий праведным гневом хирург Гнедич, тычущий парню дулом между лопаток. — Э? — сказал Майк. — Гррр... — сказал Виктор. — Пап, скажи что-нибудь, а то он меня пристрелит, — сказал юный Эрвин, и Майк пришел в себя. Он спокойно спустился с крыльца, отодвинул сына в сторону, а затем, крепко взявшись за ствол и приклад, отнял у соседа ружье. — Выстрелить может, — а сам подумал, не врезать ли этим же прикладом соседу по роже. Виктор, лишившись оружия, обрел дар речи. — Твой щенок… — просипел он, и глаза его налились кровью. — Мой сын, — поправил Майк. И Виктора прорвало: — Именно что твой! Не спутаешь! Такой же кобель! Ходит уже ищет куда хер пристроить! Нашел, сука! На крик из дома выбежала Нанаба, а за ней Ханджи. Увидев сына Нанаба всплеснула руками и недобрым голосом поинтересовалась какого черта тут творится. Майк рыкнул: — Идите обе в дом. Но Нанаба только подтолкнула к двери дочь, а сама спустилась с крыльца и осмотрела синяк Эрвина, тот, смущенный, пытался отвернуться. Виктор продолжал: — Ещё раз увижу твоего сучонка возле Лии, яйца ему отстрелю, так и знай, я предупредил. — Слушай, Вик… — Что мне слушать?! — кипятился сосед. — Она его тоже слушала, а теперь что?! Она ещё ребенок, а он… он! — шея его покраснела, ноздри раздувались и Майк всерьез забеспокоился, как бы соседа удар не хватил. — Я понял, — сказал он и как можно более ровным тоном обратился к жене: — Иди в дом, пожалуйста, тут мужской разговор. Нанаба кинула злобный взгляд на Гнедича, но по старой неискоренимой привычке послушалась командира, опасаясь к тому же, что Ханджи развесит уши и наслушается лишнего, лучше проконтролировать. Когда за Нанабой закрылась дверь, Майк попытался успокоить разгневанного отца: — Вик, я всё понимаю, но что уж тут хвататься за ружье. Я с ним поговорю. Гнедич потирал левую сторону груди и сипел: — Поговорит он, яблоко от яблони… Слушай, Захариус, имей ввиду, я не шучу. Теперь уже ничего не поделаешь, но, не приведи всевышний, это к чему-то приведет, я его пристрелю. — Давай подождем, Вик, успокойся сейчас. Убедившись, что сосед пришел в себя, Майк отдал ему ружье, и только сжал челюсти в ответ на брошенное на прощание: — Посмотрим на тебя, когда твоя девка вырастет. Они сидели в резной беседке под дубом и пили чай. — Мне стыдно, — сказал Эрвин после затяжного молчания. — Врешь, — сказал Майк. — Вру, — признался Эрвин. Может, Майк и не помнил почти, что такое свои четырнадцать лет, но свой первый раз помнил отлично. Девушке, правда, было семнадцать, но у Майка выбор был огромный, в кадетском-то корпусе, а у сына его что. — А ну как он выстрелил бы. Не страшно? — Да ну, — отмахнулся Эрвин, — дядька Вик добрый, врезал, конечно, в сердцах, но стрелять… он же врач, он спасает людей, а не убивает. — Умный, будто в Смита, — пробормотал Майк в сторону, а сыну сказал: — Давно у вас? — Что? — Что-что! Поприкидывайся мне! Всё это давно? Сын уставился на него серыми нанабиными глазами, темными в свете фонаря: — Пап, да не было ничего. Ну, в смысле, — молод он ещё совсем, говорить о таком не смущаясь, пожалел его Майк, но виду не подал, — я туда не… Он нас просто застал и подумал… А я на самом деле не так… Ну что ж я, совсем, что ли? Ты же мне объяснял. Нанаба искренне считала, что Майк рано полез к ребенку с такими разговорами. Памятуя свою молодость, Майк так не считал и как мог, вспомнив весь свой лекционный опыт перед каждой партией новобранцев, рассказал сыну, как и куда, и что, и как избежать неприятностей. Лучше раньше, чем опоздать. Он закрыл ладонью глаза и рассмеялся: — Так, а Гнедичу почему не сказал? — Да он мне как врезал, я решил, что лучше молчать. Майк похлопал его по плечу. Кровь, она такая, не одно хорошее передает, дурость тоже. Ночью Нанаба уложила голову ему на грудь и, всё ещё посмеиваясь, спросила: — А если бы ты так нашу Ханджи с кем-нибудь застал? Ударил бы парня? Майк глянул на неё с недоумением и возмущенно ответил: — Шутишь? Нет, конечно. Я бы его убил.