За пределами стен

Нанаба по-хорошему гордилась тем, что в своем возрасте была способна закинуть ноги не только за голову мужа, но и за свою. Собственно, теперь все эти мудреные позы нигде и не пригождались, потому как больше нет титанов, и эти самые ноги не нужно гнуть и задирать, чтобы не откусили, и вовремя расслаблять, чтобы не сломались, но она помнила, что Майк по-прежнему любит её гибкую спину и крутой прогиб поясницы, и восхищается тем, как легко она отталкивается от земли, чтобы обвить ногами его бедра. И Нанабе хотелось сохранить это всё как можно дольше. После почти двадцати лет ежеутренних тренировок Нанаба даже и не надеялась, что у неё появится партнер по этой обязательной зарядке. Он усаживался в своей кроватке, придерживаясь ручонками за прутья, и наблюдал, как Нанаба гнется, принимая самые невероятные позиции. Через какое-то время он неловко пытался всё это изобразить, а ещё одни восторженные глазенки снова наблюдали уже за двумя — мамой и братом. Нанаба не заставляла. Просто они входили в возраст, когда жаждали всё повторять и сами с довольными улыбками задирали ножки и шлепали ладошками по полу, не сгибая колен. Майк, застав однажды жену, четырехлетнего сына и двухлетнюю дочь стоящими в «мостике» в ужасе прошептал: «Ты же их сломаешь». Нанаба рассмеялась, уж эти дети не сломаются. Позже Эрвин потихоньку отсеялся, предпочитая отжиматься вместе с отцом или бороться с ним, искренне веря, что однажды станет сильнее и победит, Майк тоже в это верил, а Ханджи осталась и с радостью позволяла гнуть себя, как маме вздумается. Увидев ребенка пяти лет в поперечном шпагате, Майк зарделся от гордости и всем рассказывал, какая гибкая у него дочь. С переездом за стены занятия, разумеется, не прервались. В хорошую теплую погоду Нанаба стелила старое покрывало под дубом с качелями, усаживалась, усаживала дочь и погружалась в тягучие минуты расслабления в стойке на руках или сложив ступни на внутренней стороне бедер. Иногда они молчали, иногда смеялись, иногда даже падали, переоценив свои силы. Иногда Нанаба ловила восхищенный взгляд Майка из-за полуприкрытой занавески и невольно краснела. Хотя что краснеть, она и сама смотрела на него так же, когда он, забывшись и задумавшись, самостоятельно переносил бревно на плече. — Мама, ты тоже с детства занимаешься? — спрашивала восьмилетняя Ханджи. Нанабе вспоминалось, как лейтенант Кира Новак, её первый инструктор, растягивала их, деревянных, безжалостно шлепая по негнущимся конечностям: «Не растянешься, убьешься об первое же дерево!» Все боялись вылететь из-за плохой балансировки, а Нанаба из-за недостаточной гибкости. А как болели потом ноги и спина! Нанаба всю жизнь боялась повторения этой боли и потому тянулась каждый день, тянулась, как не тянулись другие. В целом эти мучения стоили многого, особенно ошалевших глаз Майка, когда она впервые, сидя сверху к нему спиной, легко изогнулась и поцеловала его в губы. «Я думал, пополам переломишься», — с восторгом говорил он потом. — Не больно? — спрашивала Нанаба дочку. Ханджи смеялась: — Нет, — и легко подтягивала пяточки к затылку. Нанаба, улыбаясь, сворачивала одеяло, чувствуя приятную легкость во всем теле и тепло в душе.