За пределами стен

Майк поставил фонарь на стол и стянул промокший насквозь плащ. Нанаба обеспокоенно вгляделась в его лицо, но спрашивать ничего не стала. Если бы поиски увенчались успехом — он сказал бы. Каких-то четыре часа назад Нанаба укладывала детей, надеясь, что они достаточно набегались, чтобы тут же отключиться, хотелось быстрее вернуться в спальню. Перед ужином Майк, помогая накрывать на стол, положил ладонь на её бедро, легко, не сжимая, не поглаживая, просто положил руку и тут же убрал, хитро улыбнувшись. Нанабе самой от себя стало неловко — взрослая женщина, столько лет прожив с этим мужчиной, до сих пор дрожит от недвусмысленных его прикосновений. Он знал. Дети порадовали родителей, мгновенно провалившись в цветные сны, родители за стеной радовали друг друга. Майк уже предчувствовал разрядку, плотнее переплетая подрагивающие пальцы с тонкими женскими, как в дверь настойчиво постучали. Они встретились затуманенными взглядами в полутьме и потянулись за одеждой. В целом, ничего страшного в том, что кто-то из соседей заглянул, не было, но не в столь же поздний час. А главное за окном весь вечер лил такой дождь, что Майк, перед ужином выскочив на минутку проведать лошадей, вернулся в дом промокшим до нитки. Они здесь только первую осень, но Ханджи говорила, что с октября нередко льют дожди. На крыльце в старом зеленом плаще со скрещенными крыльями стоял Ривай. Свет от ручного фонаря плескался желтым пятном под ногами. — Он у вас? Майк напрягся, чувствуя, как каменеют мышцы спины: — Нет. Когда он ушел? — Час назад. Нанаба затащила их в дом. Отказавшись от кружки кипятка и сухого полотенца, Ривай сжато рассказал о случившемся. По большому счету ничего и не случилось: они ужинали с Эрвином тушеным мясом с помидорами, когда тот впал в задумчивость, набросил плащ и сказал, что выйдет по нужде. В ответ на реплику Ривая, что снаружи дождь стеной, а в прихожей стоит ведро, промолчал и вышел на двор. Через полчаса Ривай забеспокоился, сколько можно срать, да ещё выбрал время. Но во дворе Эрвина не оказалось. Дом Захариуса был первым, что пришло ему в голову. Нанаба принесла два плаща и два фонаря, но Майк только головой покачал: — Ты останешься дома. Во-первых, дети, во-вторых, он всё-таки может прийти. Тогда не выпускай. — Сама знаю. Они ушли в толщу льющей с небес воды, а Нанаба проверила укрыты ли дети и села в кресло, досадуя, что не умеет шить или вязать, а книжка сейчас в голову не полезет. Сумасшедший, любимый их командор. Они прошли от одного конца поселения до другого, перебудив всех, но, как было очевидно с самого начала, нигде командора не обнаружили. — Мы попросили всех проверить лошадей, вроде бы ни у кого не пропали. Осмотрели сараи — ничего. Нанаба налила две кружки кипятка и бросила туда по ложке меда и кусочку лимона, того фрукта, что рос далеко к югу отсюда, но раздобыть его уже было не сложно, а от простуды, как давно заметили, он хорошо помогает. — Он мог уйти далеко от жилья, — озвучила она то, что Ривай боялся произнести вслух. Тот мрачно взглянул на неё и отставил кружку. — Я пойду. В доме должен кто-то быть, когда он вернется. — Я с тобой, — сказал Майк. — Нет, — ответил Ривай, набросил промокший плащ и вышел в ночь. Ливень прекратился только к утру. Ривай спустился с крыльца навстречу бредущей от леса фигуре. Эрвин улыбался и махал рукой. — Ты куда-то ходил? — удивился он. — Где ты был? — устало ответил Ривай. — Гулял. — Ночью? В дождь? Эрвин смущенно пожал плечами, признавая, что поступил довольно глупо: — Да. Ты волновался? — Пошел к черту. Ривай затолкал Эрвина в дом, переодел в сухое, усадил на лавку, ногами в таз с горячей водой и горчицей, а потом поставил на окно высокий, подаренный Нанабой кувшин. Так другие поймут, что здесь всё хорошо — условный знак. Хотя какое тут к черту «хорошо»? — Ривай, — сказал Эрвин, — с твоей одежды натекло. И Ривай понял, что всё ещё стоит в мокром.