За пределами стен

Рене считали красивой. По прошествии лет, глядя на старые поблекшие фото, Нанабе уже трудно было сказать была ли она и впрямь такой уж красавицей или же считалась ею из-за веселого и раскованного нрава, а ещё склонности всегда себя украшать. Сорванный василек вплетался в пряди у виска, из желтых застенных одуванчиков на привале плелся венок, шарфик повязывался изящным бантом на нежной шейке, к простой рубашке подшивались трогательные рюшки — настоящая женщина, не то что равнодушная к таким вещам Нанаба. В памяти Нанабы рядом с чуть затихшей горечью и чувством вины осталось удивление, это было почти, как в книгах, где пафосно и возвышенно пишется, что «даже смерть не коснулась её красоты». Рене убило камнем: пробило затылок, сломало позвоночник, но лицо её удивительном образом ни капли не изменилось. В тот момент, когда Нанаба опустила её на холодные плиты, Рене казалась спящей и будто видела дурной сон, тонкие брови сошлись на переносице, красиво очерченные губы нервно сжаты. Сейчас проснется, потянется, улыбнется, вскочит с постели с присущим ей легким изяществом и побежит в новый день. Но Рене была уже мертва. И она и Хеннинг умерли в одно мгновение, в этом Нанаба была уверена, и это немного облегчало её боль и тоску по ним. Рене любила смеяться. Если в столовой слышался женский смех, практически со стопроцентной уверенностью можно было заявлять, что это смеется Рене. Она со смехом принимала всё: знаки внимания, командирские порицания, боль, страх, она смеялась, даже возвращаясь за стены, когда разведчики, уставшие и опустошенные, проходили через ворота, она набрасывала капюшон и тихонько хихикала, чтобы не показывать слез. Так ей было легче. Рене любила мужчин, а мужчины любили её. Разные: совсем юные вчерашние кадеты, во все глаза глядевшие на обтянутую тонкой майкой высокую грудь своего капитана, молодые офицеры, самоуверенно подкатывавшие с бутылкой чего-нибудь и зажатой в зубах папиросой, умудренные опытом проверяющие из столицы, стрелявшие маслеными глазками в сторону красотки-разведчицы и кряхтя обращавшиеся к командиру её отряда на предмет более близкого знакомства с подчиненной. Майк никого не знакомил, потому что тоже её любил, как и любого члена своего отряда, которые были ему, как братья и сестры, а некоторые даже, как дочки и сыновья. Рене Майк дорожил тоже и не скрывал, что своих девочек особо бережет. Нельзя сказать, чтобы Нанаба любила Рене — столь разных девушек ещё пойди поищи, — и всё же время и условия заставили друг к другу привязаться. А попробуй не привяжись, когда за стенами по очереди в кусты ходите и приглядываетесь так же по очереди, не подкрался ли титан, чтоб укусить за голую задницу. Когда с деликатной проблемой, какие бы там отношения ни были, обратиться можешь только к девушке. Да когда, в конце концов, живешь в одном пространстве с двумя койками, тумбочками и общим шкафом. Когда после вылазок залезаешь в чужую постель и жмешься к живому человеку и плевать насколько вы там разные. Нанаба скучала по Рене. Скучала сильнее, чем по милашке Петре, чем по начитанной Нифе, скучала сильнее, чем по всем своим ушедшим подругам и сослуживицам, потому что с Рене они не были подругами, но были семьей, а с членами семьи ведь не всегда дружишь. Они были сестрами по оружию, амазонками, воительницами, прикрывавшими спины друг другу. Они были членами одного клана, подчинялись одному командиру, следовали одним путем, синхронно дышали, взрезая шею общего титана. Была ли Рене красивой? Нанаба уже не знала этого, рассматривая старые потускневшие фото. Может быть, Майк знал, но Нанаба стеснялась спросить. Так она и оставалась в памяти застывшей красавицей со сведенными на переносице тонкими бровями и поджатыми красивыми губами, будто от дурного сна. Сна, от которого Рене не проснулась.