За пределами стен

Солнце поднималось всё выше, пригревая песок, ещё недавно прохладный и чуть сырой. Моблит отложил планшет, который подкладывал под плотный лист с рисунком, и вытянул затекшие ноги. На сегодня всё, свет уже не тот, закончит завтра. По какой-то неведомой ему самому причине Моблиту вдруг захотелось запечатлеть восход солнца над морем. Именно восход, не закат. Символично. Хоть на закате и краски ярче, и не надо было бы выбираться ни свет, ни заря из палатки под сонное ворчание Ханджи, которая переворачивалась, вытягиваясь по диагонали, и устраивала щеку там, где только что была его спина. Он приходил на берег, когда солнце едва выглядывало из-за горизонта. Щурилось, потягивалось, трогало спокойные морские воды, а затем, принимая необходимость неизбежного, тянулось выше, показываясь во всей красе. Вот этот момент появления небесного светила над толщей воды Моблит и желал запечатлеть. Рисунков набралось уже порядочно, а он всё не желал останавливаться. Менял ракурсы, менял краски и карандаши, менял размеры листа, но продолжал рисовать, как солнце восходит над бескрайним соленым морем. У Моблита никогда не бывало компании. Те, кто поднимался в такую же рань, предпочитали прогуляться по песчаному берегу, искупаться в прохладной с ночи воде или просто зажечь примус и приготовить завтрак на всех. В этот раз такое несложно, группа набралась маленькая. Чьи-то ноги прошуршали по песку, Моблит обернулся — Ханджи. Светленькая пятилетняя девочка с неизменной куклой в руках. — Привет, — сказала она. — С добрым утром, — с улыбкой ответил Моблит. Восемь дней назад, по прибытии, когда Майк подвел своих детей к пенящейся кромке воды, Ханджи первая счастливо взвизгнула и рванула прямо в обуви и одежде в эту неизведанную, новую для неё стихию. Моблит тогда восхитился её порывом, невольно подумав, что когда-то и у этой малышки появится тот, кого до седых волос будут пугать её выходки. Может быть и его Ханджи всегда была вот такой же. — Ты рисуешь? — Да, рисую. Моблит не знал, как следует говорить с детьми. Для него они оставались в той же области загадочного и неизведанного, что и титаны, и всё то, что найдено в запрещенной литературе и что ещё только предстоит найти. — Покажешь? — девочка улыбнулась и уселась рядом прямо на песок. Моблит не уставал удивляться, проявляя наблюдательность опытного исследователя, как дети перенимают и перемешивают в себе черты обоих родителей. На вид она маленькая Нанаба, даже видно, как вьются длинные волосы, которые у Нанабы никогда не успевают отрастать и ложатся мягкими завитками у висков и шеи, но обаяние у девчонки абсолютно майковское, его же светлая и добрая улыбка, его расположение к людям. Он кивнул: — Покажу, — хоть до сих пор не показывал свои восходы никому, даже своей Ханджи. Маленькие пальцы осторожно, не касаясь листа, скользили над рисунком, очерчивая в воздухе волны и солнце. — Красиво. — Тебе нравится? — Моблит вдруг воодушевился, хоть и сам не понял от чего. — Знаешь, это восход. Она кивнула с серьезным видом, как Нанаба, и понимающе улыбнулась, как Майк: — Конечно восход. Восход – это красиво, а закаты я не люблю. Моблит сжал её пальчики на краю листа и чуть отвел детскую руку. — Да, всё верно. Я дарю его тебе.