За пределами стен

Нанаба проснулась незадолго до рассвета, вернее Гергер её разбудил. Она набросила широченную мужнину рубаху поверх ночного белья, плеснула оставшегося с вечера травяного чая в чашку и вышла на крыльцо. Небо на востоке уже занималось бледно-розовым, а под домами, будто готовясь противиться солнцу, густились иссиня-черные тени. «Ну что ж ты, блин, — проворчала Нанаба невидимому собеседнику, — дал бы ещё хоть полчасика доспать». Из леса ухнула на прощанье ночная птица. Нанаба всегда тосковала по Рене, скучала по Хеннингу, вспоминала Петру, грустила по Кейджи, по Гергеру же почти никогда, Гергер всегда был с ней. Почти всегда. Он оставлял её дважды, всего лишь дважды — на время беременностей и первый месяц кормления, а потом возвращался снова. Всё повторялось во сне, так отчетливо, как будто вот только что они махали клинками и висели на стене этого проклятого заброшенного замка. Только что переговаривались, мол, газ почти на нуле. Только что Гергер усмехался и просил прощения неясно за что — головой приложился крепко, вся куртка в крови. Нанаба тогда кричала, неделю не говорила потом. Не от шока — голос сорвала. Она орала и держала его за руку, а он, на последних каплях газа держась между ней и титаном, косился залитым кровью глазом, как тот жует его ступню и хрипел: «Бросай! Бросай, дура». Нанаба же смотрела и орала, вцепившись обеими руками в его левое запястье. «Отпусти». Крик. Рене и Хеннинг мертвы, лежат на крыше, Майк так и не догнал их группу, и значит, его больше нет — Нанаба держала за руку единственную живую часть своей души. «Нет» — читалось в её отчаянном сером взгляде. Гергер улыбнулся и взмахнул коротким уже, но всё ещё острым клинком. Просыпаясь, Нанаба чувствовала, как трепещет в её ладони отрубленная кисть. Она не просила Гергера оставить её насовсем. Она по нему скучала. К этому Гергеру из сна даже Майк больше не ревновал, беспокоился только, если жена не высыпалась. Впрочем, тот слишком часто и не наглел, наведается раз в неделю и ладно. Однажды, когда Эрвину было около полугода, Нанаба, слыша сквозь сон детский плач, крикнула Гергеру: «Ну, давай скорее, мне ребенка надо кормить!», а он рассмеялся вдруг и просто исчез — ни титана, ни замка, ни клинка, ничего. Так же безропотно он отпускал её и к дочке. Всё чаще, привычно вцепившись в его запястье, Нанаба рассказывала другу последние новости: как Эрв пошел, как Ханджи попробовала землянику, как выматывается на службе Майк, и как много он успел сделать для своего отделения за короткие несколько лет. И всё чаще Гергер исчезал, просто исчезал, без крика и крови. Когда они перебрались за стену, Гергер не являлся два месяца, Нанаба успела так сильно затосковать, что даже Майк, выпытав в чем дело, её пожалел: «Он ещё приснится, серьезно». Майк оказался прав. Гергер встретился с ней на поляне, сидя в высокой сочной траве: «Ну, спасибо, хорошее место, мне здесь нравится» — сказал он. «Почему мы здесь?» — спросила его Нанаба. «Так хорошо же» — повторил он, удивляясь её недоходчивости. «Значит, тот сон мне больше не приснится?» «Приснится, Банана. Это я здесь, а там твоя совесть». Он сказал правду. И замок, и клинок, и титан продолжали сниться Нанабе, к счастью всё реже и реже. Тихонько скрипнули петли. Майк поморщился, прикрывая за собой дверь: — Сегодня смажу. Ну, а ты чего вскочила? Опять? — Ага. Майк поежился в тонкой футболке, отнял у жены рубаху, надел, а потом привлек Нанабу к себе, согревая в объятиях. — Отпусти это, забудь, ты ни в чем не виновата. Он повторял ей это раз за разом ещё когда они впервые встретились в госпитале. Нанаба хрипела сорванным горлом, что осталась из капитанов одна, что она не имела никакого морального права выжить, когда все они остались там: Гергер, Хеннинг, Рене. А Майк отвечал: «Нет. Я ваш командир, это моя вина. Ты не виновата». Нанаба знала, что Майк видит свои сны, не дающие ему спать ночами, и что здесь, далеко от стен, они тоже стали реже.