За пределами стен

Растерянно почесывая в затылке, Майк думал, не лучше ли перевернуть их вверх ногами и хорошенько потрясти. Может быть тогда из этих снеговиков покажутся его дети. — Папа, — прогудел тот из них, кто был, по-видимому, восьмилетним Эрвином, — можно нам войти? Майк вздохнул и потянулся за веником, не тащить же сугробы в дом. Нанаба верила, что здоровье у детишек крепкое. Дома одевала их в сухое и теплое, выдавала по кружке сладкого горячего отвара и сажала у печи, говорила, так бабушка её делала. Майк скрывал свои переживания, но прекрасно помнил, как вечно простужался в детстве, а мать потом натирала ему грудь противно пахнущей мазью и заставляла пить ненавистное горячее молоко. Майк не выносил, если дети болели. Страдал, когда у них резались зубки, дул на царапины, сокрушался над синяками. Нанаба над ним посмеивалась. «Досмеялась» — подумал Майк, когда ночью его разбудил кашель. Бесшумно ступая по половицам, он выглянул из их маленькой спальни в большую комнату, где за перегородкой спали дети. Тусклый лунный свет едва освещал изголовья их кроватей. Ханджи, свернувшись калачиком, спокойно посапывала, закрыв ухо углом одеяла. Сын же, сбросив одеяло на пол, разметался по постели и сквозь зыбкий сон постанывал, тяжело дыша через рот, то и дело срываясь на надсадный кашель, и весь горел. Прикрывая зевок рукой, в дверях показалась Нанаба. — Что такое? — Эрв заболел. В домашней аптечке нашлось только обеззараживающее да какие-то таблетки от расстройства желудка. Мало что осталось с прошлой зимы. — Куда ты? — спросила Нанаба, когда Майк стал одеваться. — К Гнедичу, пусть посмотрит. — Может, до утра подождем. Спит же всё равно, ещё и соседей перебудишь. Майк возмутился: — Что ты за мать! И побрел по свежевыпавшему снегу к дому врача. — Ничего страшного не вижу, — сказал доктор Гнедич, вынимая блестящую лопаточку изо рта Эрвина. — Лечите как обычно, я к обеду зайду, ещё посмотрю. — Он шутливо щелкнул пациента по носу, не привык к таким, всю жизнь со взрослыми военными возился, и ночами его поднимали только если кто-то угрожал дезертировать на тот свет. — Что ж ты? Сестричка вон здоровенькая. — Это он в меня, — хмуро ответил Майк и, завернув сына в теплое одеяло, пересадил к себе на колени. — Спасибо, Вик. Нанаба забрала Ханджи в спальню, но ещё дважды выходила и с беспокойством ощупывала мальчишеский лоб. От компресса жар немного спал и все же оставался достаточно сильным, Эрва знобило. Майк прилег рядом и обнял сына, он то засыпал, то просыпался, то кашлял, то просил попить. — Прости, — прошептал он, — я знал, что пора домой, но снег шел, красивый, и холодно не было. — Вы его ели, что ли? — Нет, — закашлялся Эрв, — ловили языком. Чуть-чуть. Нанаба так делала, Майк ругался, если замечал, она смеялась. — Ничего. Ничего, зайчонок, попробуй уснуть, а утром будет легче. — Ты не уйдешь? — Нет, сыночек, нет. Он ещё дважды менял компресс, откидывая светлую, как у себя самого, челку, пока жар не спал достаточно для того, чтобы суметь погрузиться в глубокий сон. Кашель, правда, остался, и Майк сам вздрагивал в зыбком сне, чуть крепче стискивая зажатую в руке детскую ладошку.