За пределами стен

Коряга коварно притаилась под снегом, и у Ханджи, надень она хоть три пары очков, не было ни малейшего шанса её разглядеть. Санки, зацепившись полозьями, встали на дыбы, и отставную разведчицу вытряхнуло, как куль с песком, прямо в высокий, пушистый сугроб. Снег забился в рот и за воротник, шею тут же облепило холодным и мокрым, руки встряли неудачно и глубоко, а от горячего дыхания под носом мгновенно образовалась ледяная корка. Ханджи едва успела подумать, хватит ли ей жировых запасов, чтоб дотянуть до оттепели, как её потянули за ноги и вытащили на ослепительный дневной свет. Она оттерла лицо рукой и поняла, что посеяла в сугробе перчатку. Хоть шапка на месте. Поставив Ханджи на ноги, Моблит отряхивал ей спину и плечи от налипшего снега, сохраняя привычное выражение спокойствия на добродушном простом лице, разве что чуточку разбавленное недовольством, как будто он незлобиво ворчал про себя что-нибудь вроде: «Ну-ну, давно не болела? А ну как там сук торчал и в глаз бы тебе ткнулся? Но тебе же всё равно. Конечно, Моблит спасет, Моблит присмотрит». Будто расслышав, будто прочитав это по прорезавшимся морщинкам в уголках глаз, Ханджи обхватила его гладковыбритые щеки ледяной рукой и облепленной снегом перчаткой и чмокнула в губы, а потом, пока он опомниться не успел, нахлобучила шапку, подхватила санки и опять рванула наверх, на горку. Ну что с ней будешь делать. Разрывая сугроб в поисках вязаной женской перчатки, Моблит молился, чтобы нанабины санки были такими же прочными, как табуретки, которые она сколотила и подарила им прошлой весной. Толкового плотника в деревне всё так же не было, Нанаба надеялась, что её старый друг, мастер с золотыми руками, согласится приехать, но это не раньше весны, а пока она сама делала, на что хватало умений. Вот, санки своим детишкам смастерила, добротные, крепкие. Моблит видел, они даже Майка выдерживают, но Майк-то не разъезжает на них по корягам, а Ханджи… А Ханджи хоть бы на медведя не наехала, с неё станется. Когда закончился двухдневный январский снегопад, она, расчищая дорожку к дровнику, вдруг ударила себя по лбу, как всегда, когда ей в голову приходила хорошая идея, и, закончив с работой, побежала к соседям выпрашивать санки покататься. К неудовольствию Моблита, Нанаба дала, только под его ответственность. Так и сказала: берите, но чтоб целыми вернули, и многозначительно так на него глянула, мол, присматривай. И вот он уже битый час присматривает. Не за санками, хоть и страшновато испортить, за Ханджи. Сколько там ей лет? Какого она года? Не положено мужчине помнить такие вещи, но Моблит слишком часто сталкивался с официальными документами, где год рождения выносился отдельной графой. Нет, согласно бумажкам, это должна быть уже какая-то тетенька. Тетенька, которая сидела бы у камина, грея мерзнущие ноги, и, может быть, читала какую-то умную книжку, прихлебывая сладкий ромашковый чай. Она не теряла бы перчатки в сугробах, не целовала его на морозе, не подражала звонким голосам лесных птиц и не клянчила у старых друзей детские санки. Ханджи вскарабкалась, наконец, на крутой склон и махнула рукой — отойди, наеду. Как раз вовремя под разрытым снегом показался черный вязаный край, Моблит дернул за него, вытащил потерянную перчатку и вовремя успел отскочить, когда санки пролетели мимо, неся какую-то смешную хохочущую девчонку в запотевших очках. — Ханджи! — крикнул он вслед. — Осторожнее! Санки сломаешь! Она ответила ему заливистым хохотом, тыча пальцем в зацепившиеся за еловую лапу санки, и застряв задницей в очередном белоснежном пушистом сугробе.