За пределами стен

Виктор Гнедич не знал, сколько солдат умерло на его руках. Когда-то он сбился со счета и с тех пор всё никак не мог вспомнить на ком же, и сколько было до него, и сколько после. Командиру медицинского отряда сложнее прочих сосчитать своих умерших. Насколько проще, к примеру, тому же Майку Захариусу: поднял списки, сложил, вычел выживших на момент победы, вычел крохотный процент переведенных в другие подразделения — вот они, твои мертвые. А Гнедичу как посчитать? Он не считал тех, кто не вернулся с зачисток, кто умер быстро, кого не нашли, но считал тех, кого дотащили до его палатки, до телеги, кого передали с рук на руки его людям и надеялись, что медики-то помогут, а они не смогли. Так сколько раз Виктор Гнедич не сумел оправдать эти отчаянные, агонизирующие надежды? Сколько раз сталкивался глазами с чужими друзьями и любимыми и отрицательно качал головой: нет, не выжил? Он не мог сосчитать, а после победы и вовсе оставил эти попытки. Покойтесь с миром, и простите меня за то, что не смог. Новая работа тоже заставляла его считать, хотя это, откровенно говоря, и работой-то не назовешь, так, от души, просто обращались, и он не мог отказать. Теперь Виктор Гнедич считал, сколько раз простужались за зиму дети, сколько раз и чем болели взрослые, кого и какие раны бередят, как часто. Он вел новые записи с присущей ему педантичностью и в свой крохотный кабинет, пристроенный с южного торца их маленького домика в разведческом поселении, пускал только жену, которой доверял полностью и знал, что она никогда ничего не перепутает, да, изредка, дочку. Приемного кабинета у доктора Гнедича не было, к пациентам он ходил сам. Признаться, он любил к ним ходить. Все знакомые, ну или знакомые знакомых. С годами деревенька разрасталась, и отставных разведчиков с семьями, решившихся пустить корни за стенами, становилось больше, изредка здесь обустраивались их вдовы, ещё реже — подросшие дети. Гнедич не отказывал никому. Не смотря на то, что народу прибывало, о здоровье каждого он прекрасно знал и особенно переживал, если оказывался не в силах вылечить, как часто случалось со старыми друзьями, которые, как один, кто больше, кто меньше, мучились отголосками своей нелегкой службы. У Ханджи болела спина. Виктор помнил ту вылазку, когда её притащили на лошади, сложенную едва ли не пополам, и, принесли в медпалатку, уложили дрожащими руками на импровизированную кушетку: она ударилась спиной о ствол, сильно, вдруг позвоночник сломан. Позвоночник был цел, но уже никогда не был здоров. Крепкий мышечный каркас и молодость позволили Ханджи плевать на травму уже через полтора месяца, однако же боль ждала, притаившись в позвонках, и напоминала о себе тем чаще, чем старше становилась командир Ханджи Зоэ. Майк мучился с плечом. Ему, командиру ударного, всю жизнь совестно было лезть в медтелеги вперед подчиненных, знал, что кому-то всегда важнее, а вывихи — дело плевое, как им не быть, когда с дикой силой удара разрубаешь троих титанов подряд. Вывихи и свои солдаты вправят. Вот и вправляли. Как умели. Гнедич знал, что теперь Нанаба каждую осень собирает и сушит травки для настоек и мазей, а по утрам бинтует мужу плечо, на всякий случай. Сама Нанаба страдала мигренями и ломотой в давно сросшихся костях, у Ривая тянуло связки в когда-то травмированной щиколотке, Смита мучила несуществующая рука. А дети страдали насморком, больными горлышками, ссадинами и порезами, изредка ангинами. Доктор Гнедич не помнил, сколько у него было мертвых, но знал, сколько у него осталось живых. Он знал их наперечет, и когда доктора Гнедича звали к пациенту, он всегда был уверен, что ещё, помимо основного набора, положить в свой объемистый медицинский саквояж.