За пределами стен

Ханджи испортила зрение смолоду. Моблит и не знал её без очков и вне интимного их, ограниченного пространства не представлял. Ханджи, растрепанная и расслабленная, улыбчивая и сонно щурящаяся — это привычно, майор Зоэ, энергичная и собранная, могла быть только в очках и никак иначе. Изредка только, в конце тяжелого дня она поднимала их на лоб, потирала пальцами узкую переносицу, и щурилась, как кошка, подозревающая, что хозяева припрятали где-то сметану. Моблит, хоть и редко, но задавался вопросом, как же она так живет, не видит без двух прозрачных стекляшек, вернее, видит, конечно, но как? Мутно, размыто, рассеянно? Он мог только догадываться да опираться на описания из учебников. У самого Моблита Бернера зрение было идеальным, он без подзорной трубы по ровной местности за семь километров лошадь со всадником со сторожевой вышки видел, а за километр безошибочно говорил — кто. Первый звоночек прозвучал, когда он не смог ответить на вопрос Ханджи, кто из детей стоит у Майка на крыльце. Он отчетливо видел светленького ребенка в коротких штанишках, но кто это был: мальчик или девочка, не мог разобрать, как ни приглядывался. Но и тогда ещё Моблит не успел сам себе удивиться, что это ему приходится щуриться, теряясь в догадках. Второй раз его застала врасплох боль в глазах после долгого вечернего чтения, будто мелкий песок под веки насыпали. Он потер их пальцами, умылся холодной водой и на немой вопрос Ханджи ответил, что глаза болят. — Сходи к Гнедичу, — сказала она. — У него есть таблицы для проверки зрения. — Зрения? — Моблит отпрянул, когда Ханджи сняла очки и протянула ему. Эти очки он хорошо знал, сам заказывал их оптику, сам стоял над душой мастера-изготовителя оправ, сам снимал их с сонного лица любимой, но зачем они ему сейчас? — Зрения, мой золотой, чего же ещё. Да ты примерь, примерь, вряд ли, конечно, всё так плохо, но к этому чувству пора привыкать. Сперва чуть натрет переносицу и за ушами, но потом привыкнешь и перестанешь замечать. Моблит повертел очки в руках, поднес к глазам, глянул сквозь линзы на стеллаж с книгами, тут же заломило в висках. Он зажмурился. — Завтра же, — сказала Ханджи и забрала очки. Виктор Гнедич с серьезным лицом писал в блокноте, затем вырвал лист и протянул пациенту. — Где на совесть делают, Ханджи, я думаю, знает, — сказал он с ободряющей улыбкой. — Ну, голубчик, экий ты стал ранимый, не половое же бессилие я тебе диагностировал — простую близорукость. Это возрастная норма, это положено так, почти по природному уставу. — Это что же я, — Моблит сложил рецепт вдвое, щелкнул ногтем по краешку листка, — выходит, старый уже? Раз «возрастная». Что же ты мне следующим диагностируешь? Тугоухость? Склероз? Доктор Гнедич захохотал и выгнал его с заверениями, что непременно с радостью всё обнаружит в свой черед, ежели сам доживет. Моблит удрученно отмахнулся. Оправу Ханджи выбирала сама, долго мучила мастера, дважды отдавала на переделку и в итоге осталась довольна. Очки меняют внешность, она знала это всю свою жизнь, знала, что образом чокнутой ученой она на треть обязана им, без очков совсем другое дело — простая девчонка, которую и всерьез бы никто не принимал, а в очках вроде серьезный человек. Моблит в очках вдруг стал интеллигентом, мужчиной средних лет, соответствующим внешне и роду занятий, и ученой степени, и многочисленным наградам. Как преобразилось его простое ординарное лицо, какую значительность приобрела небогатая мимика! Ханджи глядела искоса и думала об этом вечерами, когда Моблит склонялся в свете яркой лампы над картами и альбомами, очки он надевал только для чтения и только вечерами. Ближе к ночи, когда в поселении гасли огни и веки смежались сами собой, Ханджи подходила вплотную и неуверенным ещё, новым для неё движением — не от себя, а к себе — снимала их, складывала и трогала пальцами углубившиеся морщинки под бледно-голубыми глазами. И думала, что Виктор Гнедич сказал бы своё так часто теперь повторяемое: ну что ж вы хотите, голубчики, это уже возрастная норма.