За пределами стен

Черемуха распустилась за одну ночь. Ещё накануне гремела гроза, по-весеннему страшная и веселая, пробирающая до камушка новый, переживший свою первую зиму дом. Ещё прятались под карнизом круглые от распушенных во все стороны перьев воробьи, а утром в свежем воздухе, полном ночного дождя, запахло черемухой. Нанаба дернула створку и толкнула наружу ставни, в лицо пахнуло весной. Настоящей весной. Первой застенной. Деревце, ещё молоденькое, выше Майка на каких-нибудь две ладони, как будто в единый миг светлого апрельского утра раскрыло мелкие белые цветы и потянулось узкими листочками к солнцу. Следы дождя иссыхали на этих цветках и листьях, истаивали под лучами и тянули вслед за собой яркий, ни с чем не сравнимый запах. Нанаба любила черемуху больше, чем сирень. Майк каждую весну приносил в их тесноватую комнатку охапки белых и сиреневых букетов, ставил в маленькое ведерко на широкий подоконник, Нанаба улыбалась, целовала его в чувствительный нос, искала счастливые цветочки и с единственным желанием съедала. Но любила она черемуху. Майк от черемухи в комнате задыхался. Запах черемухи нес сладкий трепет весны, ожидание нового, что всегда трепетно и приятно, и тревогу. Нанаба чуяла её в этом дивном черемуховом аромате, от которого подбиралось нутро и дрожали ресницы. Черемуха, значит, весна. Весна, значит, вылазки. Вылазки, значит, смерть. И каждую весну она выискивала в огромных букетах редкие сиреневые цветочки в пять лепестков и пережевывала тщательно, прикрыв глаза, и повторяя, как заведенная, своё желание — если нельзя выжить всем, то пусть выживут хотя бы они с Майком. Хотя бы Майк. Весной Нанабе всегда вспоминался случай. На третий год после падения Марии весна наступила ранняя. Конец марта выдался сухим и жарким, зимнее обмундирование сняли ещё раньше, по всем приметам и прогнозам морозов не намечалось больше до самой зимы. Легион выступил за стены. Разрушенные города старались обходить стороной, в больших домах нередко прятались мелкие титаны, потери выходили бессмысленными и глупыми. Деревни же и поселения то и дело попадались на пути. Нанаба помнила тот домик, маленький, с узкими окошками и прогнившей соломенной крышей, он утопал в черемуховом саду, таком благоухающем, что запах приманил разведчиков ещё издалека. Цветки были свежие, не думавшие осыпаться, и такие крупные, что Нанаба тогда подумала, не жил ли здесь какой-нибудь селекционер, разве цветет так крупно простая черемуха? Они уже возвращались к Розе, привал обещал быть коротким, только напоить коней и перекусить оставшимися консервами. Нанаба позволила себе потратить минуту, единственную минуту, чтобы, собрав руками пышные ветки, свести их в живую охапку и зарыться лицом, до перехватившего дыхания, до головокружения, чтобы надолго впитать и вспоминать потом и в удушающей жаре, и в ливневой осени, и в морозы. Она отпрянула и выхватила клинки, когда в двух метрах зашуршало. Из белого черемухового марева на неё уставились такие же решительные глаза, и так же блеснуло оружие. — Я решил, титан, — сказал Эрд Джин. — Я тоже, — сказала Нанаба. Она видела, как он наклонился к земле и собрал рассыпанные, наломанные уже ветки. Видела, как позже он шел с охапкой, такой огромной, что держать приходилось обеими руками, как мочил тканевый бинт и обматывал им свой букет, а потом устраивал осторожно в телеге, между ящиками. Люди у ворот встречали разведку понуро, кривились и махали на неудачников руками, но Нанаба ещё успела заметить краем глаза, как выскочила из толпы девушка в простом синем платье, и как Эрд Джин, замешкавшись на секунду, обогнул нужную телегу, достал свою черемуху и отдал ей. Гергер помахал ей рукой. — Альба, — пояснил он Нанабе. — Всегда его встречает. С тех пор запах черемухи беспокоил Нанабу ещё сильней, и в ароматы предвкушения и тревоги вплетался яркий и ощутимый запах любви. Нанаба отпрянула и схватилась за подоконник, когда прямо в окно к ней сунулось довольное усатое лицо. — Фу ты! Майк, напугал! Он ухмыльнулся уголком рта и протянул руку, зажав меж пальцами белую ароматную веточку. — Поставь в стакан. Нанаба приняла её с великой осторожностью, словно последнюю, словно не росло более в округе ни единого черемухового дерева. Осторожно потянула носом и, выпростав руку, схватила мужа за мокрый от пота воротник. — Спасибо, — шепнула, чувствуя, как щекочет в горле. — А чего реветь надумала? — От счастья. Весенний луч скользнул из-за набежавшей, отставшей от ночных собратьев тучи, и упал на женскую кисть с зажатой в ней веткой черемухи.