За пределами стен

Подол, накануне любовно обшитый отцом тонким кремовым кружевом, предательски затрещал, растянулся и оставил внушительный лоскут на высоком штакетнике. Ханджи испуганно вжала голову в плечи, волосы, с утра тщательно вымытые, расчесанные и перехваченные широкой атласной лентой высоко на затылке, скользнули по гладкой ткани праздничного платья. Она поглядела на брата со смесью ужаса и подступающего смеха и сказала: — Убьют. — Непременно, — подтвердил Эрвин тем тоном, при котором следует глубокомысленно поправлять очки, если бы они у него были в его девять лет. Он медленно, стараясь не изорвать ещё больше, выпутал лоскут из мелких трещинок сухого некрашеного дерева, развернул сестру к себе спиной, присел и приложил ткань точно к месту отрыва, а затем покачал головой и повторил всё тем же голосом: — Непременно убьют. Причем сперва мать, а потом и отец, потому как даже материнской доброты не хватит, чтобы спрятать такое вот из ряда вон происшествие. Зажавши рот обеими не слишком чистыми ладонями, Ханджи фыркала, что означало еле сдерживаемый хохот, плечи её задрожали под накрахмаленными рукавами-фонариками, Эрв досадливо сдул наползшую на левый глаз челку и поправил высокий гольф на загорелой сестриной ноге. — Скоро будет не до смеха, — сказал он строго. — Ага, — сказала Ханджи и рассмеялась по-настоящему, никакими ладонями не сдержать, а через полминуты, наконец, заплакала. — Что же бу-удет? Эрвин поправил и второй гольф. С самого утра в кухне было жарко. Нанаба то и дело подходила к распахнутому настежь окну, чтобы вдохнуть уличного воздуха. Как титаньими парами дышится, ей-богу, думала она всякий раз, но снова возвращалась к столу и принималась за дело. Тесто, — гладкий желтоватый ком, — легко поддавалось умелым пальцам, сворачивалось и слепливалось, как было задумано, превращаясь в сырые розы и листья, на которых Нанаба острой палочкой рисовала прожилки. Освоенное искусство, улыбалась она себе под нос, чем старше, тем сложнее научиться, однако же сумела, хоть и первые шаги в этом деле давались столь же нелегко, как и обучение навыкам боя, только держать клинки и не вспахивать землю носом, когда крюк воткнулся не так, она училась в четырнадцать, а печь пироги — уже под тридцать. Но как ушибы и ссадины научили её летать и бить правильно, так ожоги, порезы и, главное, бесконечное терпение, за девять лет научили создавать съедобные шедевры со сливами, клубникой, ягодным вареньем и всем прочим, что попадалось под руку и, что можно было применить. И если Майк — строгий и требовательный командир, высоко ценил в Нанабе боевой дух и навыки, то Майк-муж прикрывал глаза, вынюхивая у кухни запахи сдобы, и утверждал, что это, воистину, лучшее её умение, не считая произведения на свет двоих замечательных детей. Через кухню на цыпочках прошел Эрвин и так же бесшумно вышел из комнаты ровно через минуту, придерживая что-то за спиной. — Что тащим из дома? — благодушно поинтересовалась Нанаба, пряча усмешку, чтоб ненароком не огорчить сына, который, судя по всему, весьма уповал на свою невидимость. Эрв нехотя вытянул руки вперед, в руках оказалась шкатулка для шитья, где Майк хранил свои нитки, иголки и прочие мелкие штуки, которые требовались для починки одежды. Нанаба выгнула бровь. — Пуговицу оторвал, — сказал Эрвин виновато. — Вот. Из расстегнутой манжеты новой рубашки торчали короткие обрывки ниток. — Попроси отца пришить, если у него есть свободная минута. Майк с утра занимался уборкой беседки, скоблением стола под навесом, расстановкой стульев и, наконец, максимально праздничной в деревенских условиях сервировкой. Пусть не с широким размахом, но дни рождения детей в семье праздновали обязательно, с долгожданными подарками, с любимыми гостями и долгими веселыми застольями. — Я справлюсь, — заверил Эрв и, получив материнское напутствие, что гости скоро соберутся, и пускай они с сестрой за это время не умудрятся оторвать что-нибудь ещё и не расквасят себе коленки и носы, за столом все должны быть красивыми, хотя бы первые полчаса. Всю дорогу на задний двор Эрвин размышлял, простительно ли обещать, зная, что не выполнишь. Отец говорил — так нельзя, что нужно быть верным слову. Но главное-то уже сделано, а матери он пообещал нового не натворить, так что вроде бы всё не так страшно, и всё-таки не по себе. Ситуаций, когда от собственных поступков мутно на душе, Эрвин к своим девяти годам уже научился избегать. Но Ханджи сегодня исполняется только восемь, она ещё не думает о данных обещаниях, она лазает в праздничном платье через забор, а после сидит и плачет, уткнув лицо в коленки, а хвост на затылке мелко подрагивает от горьких рыданий. — Встань так и не трясись, пожалуйста, — сказал он со всей теплотой старшего брата, вдевая подходящую нитку в тонкую иглу, кажется, отцовскую любимую. Узелок застрял у самого кружева, стежки выходили неровными, хоть Эрвин и старался придерживать подол другой рукой, да и нитка всё же оказалась не идеально подобрана, толстовата для такой тонкой ткани. Да, собственно, «не принципиально», как говорил отец, для плана Эрвина красивость шва никакого значения не имела. Полотенце уже вымокло насквозь, когда Майк закончил вытирать стаканы и принялся за вилки. Казалось бы, гостей не миллион, только Эрвин с Риваем, Моблит и Ханджи, чета Гнедичей с дочкой, Альба и Тим, да некоторые соседи, а посуды выходит целая гора. Ещё и умудрился две рюмки кокнуть, те, что тонкого стекла, Нанаба ругаться будет, придется всячески заглаживать вину, только прежде убедившись, что дети крепко спят, а то в прошлый раз неловко вышло, когда Ханджи явилась с книжкой и заявлением, что не может уснуть, а Майку пришлось лихорадочно нашаривать белье под кроватью. Эрвин, не прячась, но спеша, проскочил мимо. Майк, опытным взглядом выхватив главное, крикнул вслед: — Надеюсь, ничего не растерял? Эрвин обернулся, придерживая шкатулку одной рукой, а другую задрал вверх, застегнутый чистый рукав натянулся у плеча. — Пуговица отпала, я пришил. Отпала, хмыкнул Майк, сама, но вслух сказал: — Не заигрывайтесь там, скоро на стол накрывать будем. Из раскрытого окна кухни тянуло любимыми сливовыми пирогами. Майк улыбнулся. День рождения дочери был одним из любимейших его праздников, одним из трех, самым новым, среди прочих. Праздник, которому всего восемь лет, праздник, виновница которого восемь лет назад впервые посмотрела на него мутными глазенками и расплакалась, и Майк плакал вместе с ней. — Скажи, натерла ногу туфлей, поверят, туфли новые, новая обувь вечно натирает. Ханджи послушно кивала словам брата. Он, улучив момент, когда и отец и мать были в доме, а гости ещё не уселись за стол, провел её, следуя точно сзади, след в след, прикрывая грубо пришитую проблему, и усадил на подготовленное место, с подушечкой на стуле, чтобы и повыше и удобнее было сидеть. — Не пей, — посоветовал он. — Сидеть придется дотемна. Пусть уж родители узнают о порванном платье завтра, и убивают пусть уж тоже завтра, не в день рождения. Когда в печи подошла последняя партия пирогов, Майк, ловко подхватив горячий противень, выложил их на блюдо и вынес к столу. Ханджи, широко и счастливо улыбаясь, в одной руке держала новую куклу, в другой, подаренный Ханджи Зоэ маленький микроскоп, и внимала какой-то очередной истории Смита, которую тот рассказывал в лицах, привлекая для пущей наглядности столовые приборы и тарелки с рюмками. О тактике чешет, подумал Майк. Сидящий рядом маленький Эрвин слушал с обычной заинтересованностью, но и несколько напряженно. С трудом пристроив блюдо на заставленном столе, Майк сел на своё место подле жены и спросил тихо, склонившись к самому её уху: — А что с детьми? — А, ерунда, — ответила Нанаба. — Ханджи порвала платье, Эрвин как смог его зашил, а теперь сидят, не вставая, чтоб мы ничего не поняли. — Смешные, — сказал Майк, чувствуя, как предательски щекочет в носу. Тот крохотный комок восемь лет назад ещё не рвал платьев и вовсе ничего не умел: ни ходить, ни говорить, ни поглядывать вот так, совсем по-нанабиному, из-под золотистых ресниц. — Самые лучшие, — ответила Нанаба.