За пределами стен

Уборки прибавилось, но это Ривая беспокоило не слишком сильно, больше его занимала необходимость готовить в пять раз больше обычного. Готовить он не слишком любил, хоть и научился, как говорил Эрвин, весьма недурно, что подтверждали заодно его округлившиеся в период застенной жизни щеки. Гости, в целом, тоже не жаловались. И хотя Лора изо всех сил старалась ему помогать, Риваю удобнее было справляться самому, так как выяснилось, что, несмотря на опыт дисциплинировать солдат, организовать одну, непривычную к военным порядкам женщину, он всё-таки был не в силах. Тем более, если это мать пятерых детей, которая сама кого хочешь дисциплинирует. — А он у тебя туповат, да? — спросил Ривай Эрвина, когда тот сообщил о скором приезде гостей: младшего брата с женой и пятью их детишками. — М? — поглядел на него Эрвин. — Пятерых наделать, — уточнил Ривай. — Думать же надо. — Они ни в чем не нуждаются, и дети все в полном порядке. Две девочки и три мальчика, не беспокойся, всё пройдет хорошо. Вряд ли они задержатся дольше недели. Ривай всё ещё ворчал, когда натягивал сапоги и отправлялся к соседям просить на время посуду, потому как их с Эрвином чашек и плошек по результатам простых арифметических вычислений никак не хватало на семерых, а по возвращении уже молча принялся пересматривать запасы. Хорошо, что лето, много фруктов и овощей, никто не будет голодным. Они приехали к вечеру на почтовой телеге и долго дивились в сумерках, что дом стоит на отшибе, и удивлялись, отчего так. Эрвин сказал: «Так тише», и обнял брата опять. Ривай подхватил узлы и холщовые сумки, сколько мог утащить в руках, и косился на ходу на этого высокого человека, так поразительно похожего на Эрвина в те времена, когда Ривай впервые столкнулся с ним лицом к лицу в подземном городе. То же чистое лицо, высокий лоб и правильный нос, и хитроватая улыбка, и светлые волосы, зачесанные назад. Утром удалось разглядеть, что трое из младшесмитовского выводка унаследовали этот пшеничный оттенок, а двое других оказались темно-русыми — в мать, подвижную миловидную даму приятных повадок и полноты. Она первой протянула Риваю руку и сказала: — Большая честь познакомиться с Вами. Я — Лора, — а затем представила по старшинству всех детей, их имена тут же вылетели у Ривая из головы, кроме имени самого младшего, годовалого. — Мы решили, что Гюнтер — очень хорошее имя, прочли в переизданной истории Легиона. Ривай и сам понял, где нашли. Он не совсем одобрял желания писак издавать книжки о подвигах разведки так скоро, но сам читал их ещё в Стенах, и сам вносил правки, касательно своих подчиненных, выживших или нет. С первого дня Эрвин почти всё время проводил с братом в лесу или у реки. Ривай догадывался, что говорили они об отце, о его теориях, о своем детстве, и мешать не хотел. Эдвард ему понравился, удивительно похожий на брата, он всё же отличался живостью и внимательностью к людям, непритворной общительностью, неординарным умом. И Ривай думал невольно, когда слишком увлекался уборкой или приготовлением пищи и отпускал мысли в свободное плавание, что и Эрвин мог быть таким же, если бы не годы напряжения и страхов, если бы не потери, если бы не разведка. Если бы тоже пошел по стопам отца и стал преподавать. О, из Эрвина вышел бы целый профессор! Но так уж вышло, что человечеству был нужен не ученый, а командор. Но новому миру командор был уже не нужен. Ривай видел добрую иронию в том, что параллельная ветвь рода Смитов так отлично прижилась и пустила новые почки. Особенно когда почки эти, трое светлых и две потемнее, спали вповалку после целого дня на свежем воздухе. Эрвин сказал ему, как будто Ривай не помнил и сам, что до победы его брат, разумный и дальновидный человек, позволил себе только одного ребенка, зато после — целых четверо. Нельзя было сказать одобряет он подобное или нет, но племянниками, во всяком случае, интересовался живо и поздравлять письменно не забывал, и даже в самые сложные и мрачные свои периоды не путал многочисленные даты дней их рождения. Не хватало посуды, не хватало спальных мест, и к колодцу приходилось ходить во много раз чаще, но раздражения, которое грызло Ривая до приезда гостей — не было. Но было странное чувство радостного спокойствия, наполненности быта, удовлетворения от приятных бесед. И чувство правильности происходящего. И удивление, потому что Ривай никогда бы не мог подумать, как это правильно — большая семья. И как приятно.