За пределами стен

Если до полудня ещё можно было поддерживать привычную жизнедеятельность и, в принципе, многое успеть, особенно если встать пораньше, что для отставных военных и так было делом привычным, то после только и оставалось, что уползти в тень и лечь там, желательно на сквозняке и не шевелясь. Первое время они ещё пытались укрыться от жары в доме, но дети канючили, ныли, не желали погружаться в дневной сон, а только и вставали, чтобы попить и постоять у распахнутого окна, в надежде уловить дуновение пусть легкого, но ветерка. Ветерка не было. И даже сами Майк с Нанабой, как ни старались устроиться, тоже никак не могли этого вытерпеть. — Зачем мы заехали так далеко на юг? — Нанабе, выросшей в северном районе Розы, где зимы были суровыми, а лета — радостно-теплыми, казалось, что кожа её вот-вот оплавится, как бывало, если по неосторожности вовремя не отбежать от поверженного титана. — Давай вернемся в Нидли? Хотя бы в Хлорбу, там и то не было такого ужаса. Майк, в целом, был согласен, однако, наученный жизнью терпеть, всякий раз отвечал: — Уверен, это не навсегда, просто надо перетерпеть. — Детям плохо. — Мы что-нибудь придумаем. И придумали. Колесные крепления старой телеги, которую Ханджи обычно использовала для перевозки продовольствия, не подлежали ремонту, и она с радостью избавилась от ненужного хлама, занимавшего место на заднем дворе. Ездить телега более не могла, однако сделана была на совесть, плотно пригнанные доски теснились одна к другой, смыкались плотно, так, что не просунешь и лезвия клинка, как в хорошей винной бочке, но места, где предполагались щели, Майк всё-таки дважды хорошо просмолил, а заодно проделал круглое отверстие для плотно подогнанной пробки. Времени, чтоб натаскать воды из колодца, потребовалось тоже немало, ещё сутки ушли на то, чтобы посмотреть, как разбухнет дерево. Разбухло замечательно! Жара стояла такая, что ледяная вода уже к обеду становилась словно парное молоко и приходилось снова разбавлять холодной. Одна сторона импровизированной купальни была повернула в тень, чтобы было где прятать головы, другая оставалась на солнце, чтобы прямые лучи прогревали воду. — Это чудо, — сказала Нанаба, блажено жмурясь, когда впервые влезла через высокий борт и окунулась с головой, вода была ей всего по пояс, выше решили не наливать, чтобы удобно было детям. И детям было восхитительно! Они визжали и барахтались, брызгались, как дикие утята, плескали руками, поднимая такие волны, что те выплескивалась через борт. Родители обычно устраивались на мягкой простыне в тени раскидистой дикой яблони и по очереди не спускали глаз с развеселых водных забав. Очередь Майка, правда, быстро заканчивалась, и он, пристроив голову на коленях жены, дремал, чувствуя сквозь сон, как заботливая рука поглаживает его по волосам, а после просыпался полный сил и желания переделать за вечер отложенные по вине духоты дневные дела. Дети, набегавшиеся и сытно поужинавшие, обычно засыпали рано. Ханджи - нередко даже прямо во время вечерней игры, и её приходилось нести в постель и раздевать, от чего она, собственно, не просыпалась. Эрвин же просто валился, потратив на раздевание последние силы, и его оставалось только поцеловать на ночь. Воду, вынув пробку, сливали, но Майк, работая во дворе, успевал за вечер принести попутно, то ведро, то два, уходящее на покой солнце успевало согреть воду до той приятной температуры, когда, входя, сперва весь покрываешься мурашками, а потом привыкаешь и замираешь в блаженстве. Нанаба в воде была горячей на ощупь, и лицо её тоже было горячим. Майк нашел губами её висок, щеку, губы. Устроился удобнее и дал удобно устроиться ей. — Не будем уезжать? — спросил он. — Детям же теперь хорошо. — Да, — ответила она. — И нам хорошо тоже.