За пределами стен

Осень пришла внезапно, как будто в одно незаметное глазу мгновение, без предварительных сигналов, вроде первых опадающих листьев и паутинок на ветру. Ещё накануне они с Нанабой ложились спать, стараясь не касаться друг друга, потому что кожа от прикосновений, казалось, начинала плавиться и тут же покрывалась противным липким потом, а уже в середине ночи Майк проснулся от того, что жена приникла к нему под бок, прижалась, свернувшись клубком у него подмышкой, и мелко дрожала. В распахнутое настежь окно дышала холодная сентябрьская ночь. Он и сам замерз и сжался, притискивая Нанабу ближе. Потом сон совсем отошел. Майк встал, достал из шкафа одеяло и укрыл Нанабу, она тут же блаженно заулыбалась - он успел заметить это в тот миг, пока она ещё не успела укрыться с головой, а после повернулась на другой бок и вытянула ноги. Значит, согрелась. Майк зябко передернул плечами и прикрыл окно. Осторожно и бесшумно ступая, он вышел в комнату, где спали дети, задержался, чтобы достать два теплых пледа, а когда подошел к детским кроватям, так и замер с этими пледами в руках. Сквозняк не топорщил легкую занавеску, окно уже было закрыто. Кровать Эрвина была пуста. Они спали, как спят котята или щенки, или любые другие детеныши в отсутствие матери — сбившись, нахохлившись и крепко прижавшись друг к другу для тепла. Первый инстинкт — найти безопасное место и собрата с теми же целями, согреться, потому что вместе всегда теплее, потому что обмениваться теплом всегда продуктивнее, чем дрожать в одиночку. Ханджи свернулась у стенки, как сворачивалась, когда замерзала, Нанаба, так же поджав к груди колени, так же прижав локти к животу и опустив голову на грудь, прижав плотно подбородок. Эрвин, выше и больше, взрослее на целых полтора года, почти полностью закрывал её собой, и только по поджатым пальцам ног и так же низко опущенной на грудь голове Майк понял, насколько же ему холодно, ещё до того, как тронул ладонью его холодную в мурашках спину. Пахли оба слабее, не как разморенные спящие дети, а именно, как замерзающие детеныши. Майк укрыл их одним из пледов, второй, подумав, свернул и положил в ногах. Ещё подумав, взял подушку Эрва, которую он, видимо спросонья, не додумался перенести с собой, а потому спал, устроившись щекой на предплечье, и подсунул её ему под голову. Уже через полминуты они завозились, стали разворачиваться, как ежи из колючего клубка. Майк посмотрел на них ещё с минуту, убедился, что запах становится лучше и правильнее, и ушел в спальню. Нанаба заворчала, когда он прижал к ней свои холодные ступни, потом смягчилась и устроила сверху свои, уже совсем согревшиеся. За завтраком Майк спросил сына: — Ты закрыл окно ночью? Рама была деревянной, тяжелой, и закрывать окна в доме было делом главы семьи. Эрвин кивнул: — Да. Ночью проснулся, было холодно. И Ханджи замерзла, так скрутилась вся. Он и слова не сказал о том, как замерз сам, и это в восемь лет, подумалось Майку. — Это ты нас укрыл? — Я, — сказал Майк. — Вы хорошо спали, пожалел тебя перекладывать. Или надо было? Эрв смущенно сунул нос в кружку с горячим чаем и пожал плечами, поглядел на отца. Вообще-то спать в одной кровати с сестрой им не разрешали, даже если и засыпали вместе за вечерними историями, наутро каждый просыпался в своей кровати. Но Эрвин вспомнил ночь, и как сестра дрожала, свернувшись, и как ему стало жалко её, и как сильно, несмотря ни на что, хотелось спать. Отцовская рука ласково погладила по голове, встрепала волосы. — Ты молодец, — сказал Майк. — Если кто-то младший или слабый замерз, голоден или в опасности, ты должен помочь. Всё правильно, сынок. Очередная улыбка Эрва светилась гордостью, а Майку подумалось, что инстинкт сплотиться для преодоления трудностей — это, конечно, одно, но здесь, похоже, уже пробиваются ростки воспитания. И его улыбка тоже была гордой.