За пределами стен

— Говорят, я должна сделать тебе руку, — сказала Ханджи и села рядом на верхнюю ступеньку чисто вымытого крыльца дома Эрвина Смита. Эрвин удивленно на неё поглядел. — А ты можешь? Потом рассмеялся тихим низким смехом. Он все эти разговоры знал, и знал, как все кому не лень надоедают Ханджи с этим насущным «придумай Эрвину руку», имея в виду, естественно, чертеж протеза, чтобы подходил, не натирал и смотрелся хорошо. Ханджи всегда было некогда. Ханжи всегда отшучивалась. И вот вопрос встал ребром: через месяц в столице состоится парад в честь очередной годовщины окончательной победы человечества над титанами, и Эрвин Смит на этом параде будет почетным гостем и вообще центральной фигурой, и должен будет проехать верхом на белом коне по главной улице, пересечь площадь и выступить с речью с высокой, украшенной крыльями свободы трибуны. И неплохо бы при этом ему представительно выглядеть и иметь две руки. — Теоретически, — Ханджи повертела кистью в воздухе, Эрвин потянулся к стоявшей на нижней ступени корзине, достал оттуда большое красное яблоко и вложил ей в руку. Она улыбнулась, взялась за него двумя руками и стала говорить, как будто бы с ним. — Есть новые материалы, не аллергенные, пластичные, не просто струганная деревяшка. И крепление будет удобным, сможешь сам пристегивать. Эрвин и себе взял яблоко, темно-желтое, с розовым боком и маленькой червоточиной у сухого хвостика. Усмехнулся: — И карандаш держать смогу? Ханджи хмыкнула в ответ: — Скажешь тоже. — А чашку? — Хм… — А ложку? — Эрвин, — сказала она с укором. Он посмотрел с обычной своей печально-мудрой улыбкой и левой рукой, а садился он теперь ото всех слева, вероятно, чувствовал себя так увереннее, взял её за правое запястье. Ханджи расслабила руку и позволила ему её взять, положить к себе на колено и, терпя щекотку, водить пальцем по её узкой и твердой ладони, по линиям, по сгибам и суставам, а потом, в задумчивости, загибать ей пальцы по одному, пока не вышел расслабленный кулак, а потом разгибать снова. Как будто игрушка, замысловатый конструктор с большим пальцем на правой стороне. Всегда привлекают игрушки, которых у тебя нет. — Значит, ничего не смогу, — сказал он спокойно, констатируя. — Да. — Значит, для красоты. — А разве плохо? Ты всю жизнь был красивый, — она сказала это просто, как факт, как сторонний наблюдатель. И тогда только наконец поняла, что коробило их всех так сильно, что мешало и что зудело, как соринка в глазу: он был идеальным, а тут перестал. И никакой это был не секрет, и никакое не открытие, просто она не думала об этом раньше, просто не задавалась вопросом, а тут задалась, и всё стало ясно. Он был идеален, и он был красив, и все они шли за ним не просто, как за умным и отважным человеком, но почти как за божеством, которым и должен в отдельные, самые важные минуты, становиться командор. И он мог, и он становился, и он справился даже тогда, когда идеальность внешняя перестала быть ему в этом опорой, но теперь… Зачем теперь ему быть божеством? Зачем ему быть идеальным с фальшивой и бесполезной рукой, пристегнутой только затем, чтоб рукав не болтался? — Эрвин, — сказала она, — а пошло оно к черту, — и откусила от яблока.