За пределами стен

— Твою ж мать, — сказал Ривай, проснувшись. За окном шумело. Ливень. Первый ливень в грядущей череде бесконечных осенних дождей. Не просто свежий дождик, под которым приятно постоять, чтобы потом с удовольствием обсохнуть на солнышке, а открывшиеся прорехи в небесах, сквозь которые хлещет на крышу, крыльцо, на сарай во двор и, главное, черт его дери, огород! Думал же, думал, знал, что надо вскопать. Урожай собрали, остались развороченные грядки с остатками ботвы на черноземе, по всем правилам надо перекопать, чтобы весной легче было сажать новое. Но то надо готовить, то стирать, а стирка дело постоянное и трудоемкое, то в город съездить, то дров наколоть, и вот, пожалуйста, дотянул. Он встал, ворча. Ворча оделся. Толкнул Эрвина в бок, чтобы тоже вставал, тот завел привычку спать дольше, чем следует. Эрвин пробормотал сквозь сон что-то невнятное, вроде: «Имей совесть, дождь же». Отчего-то именно в дождь все особенно любят дрыхнуть, может, и Ривай любил бы, да заботы не дают. Он натянул плащ, тот самый свой любимый, старый зеленый, с крыльями, обул резиновые, презентованные Ханджи, сапоги — она тогда ещё смешно, по её мнению, ввернула, что едва нашла детские, для него старалась — и вышел во двор. Да, надеяться, что небо к обеду прояснится, не приходилось. Ривай сошел с крыльца, ступил на утоптанную дорожку к колодцу, свернул, не доходя десяти шагов, к морковным грядкам — нога на пару сантиметров ушла в грязь. Давно, видно, льет, как бы ни с полуночи, они вчера рано уснули — не слышали. Вид жухлой ботвы в грязи навевал уныние, Ривай снова выругался под нос и повернул назад. Эрвин по-прежнему спал, рукой обхватив подушку, как пышнотелую женщину. Ривай безжалостно приложил холодную мокрую руку к его горячему голому плечу, Эрвин возмущенно захлопал глазами, потом уставился с недовольством. — Поднимайся. Сейчас будет завтрак. Эрвин перелег на спину, подоткнув повыше подушку. — Огород не вскопал, да? Да плюнь ты, ерунда. Главное, всё собрали. Хмуро зыркнув, Ривай достал из подпола кувшин холодного молока, десяток яиц, пучок зелени и кусок сала с мясной прорезью, половина домашнего серого хлеба лежала на столе, прикрытая чистой тканью. — Омлет будешь? — Буду, — покорно ответил Эрвин. — В самом деле, не расстраивайся так. Это же ни на что не влияет. Хочешь, я сам весной всё хорошенько вскопаю. Что смотришь? На УПМ-е летаю, а копать с одной рукой не могу? Смогу. Ривай невнятно пожал плечами, поставил сковороду на огонь. Приведя себя в порядок, Эрвин сел за стол. Ривай как раз выкладывал омлет на тарелки, а после одну порцию, смитовскую, нарезал на маленькие кусочки и так подал. Он всё теперь Эрвину нарезал: рыбу, мясо, хлеб, всё, что в принципе требовало нарезки. Тот поначалу пытался возражать, дескать, я и так откушу, зубы, благо, в порядке, Ривай же не поддавался и дал понять, что за одним столом с ним никто не будет жрать, как свинья, зубами отдирая мясо от костей. Спасибо, он на подобные гадости уже насмотрелся. Завтрак выходил мрачным, Эрвин этого не любил. С тех пор, как ему наконец стало по-настоящему спокойно и хорошо в этом доме и в этом месте, он вообще всего, что могло бы это спокойствие нарушить, не любил. — Ты ведешь себя как ребенок, — сказал он с мягкой улыбкой, запивая омлет горячим чаем. Ривай приподнял бровь. — Представь на минуточку, что твою несобранную морковку вытоптал бы титан. — Тонкие черные брови взметнулись выше. — И картошку, и капусту, и что ещё там у нас росло — баклажаны? Не гневи небеса, будь добр, и передай мне ещё хлеба. Ривай со вздохом потянулся к тарелке. Чертов Смит с его чертовой философией, и пострадать не даст.