За пределами стен

— Да она и так съедобная, даже на дыню похожа. Вкусно! — Нанаба протянула зажатый в пальцах кусочек солнца, Майк потянул носом. — Спасибо, ешь сама. Да разве она столько съест? Ханджи по дороге от Розы заехала, наверное, во все деревни по пути, и везде её порадовали, чем сумели. А чем умеют радовать простые люди земли? Известное дело: продуктами! Вот и притащила дополнительную телегу, наполовину, надо сказать, оранжевую. Урожайный на тыквы выдался год. — И слушать ничего не хочу, — говорила Ханджи, жестами командуя Моблиту и Майку, чтобы не останавливались, перетаскивали побольше. — Мы завтра опять уедем, хочу до морозов успеть в залив, там у меня опытные образцы, надо собрать обязательно. Берите, не выделывайтесь. Сгниет же всё! Ну как такое кощунство допустить? И Нанаба махнула рукой. А ведь и свои тыквы тоже куда-то девать надо. Часть опустили в холодный погреб, к прочим овощам, но часть надо было съесть обязательно. Сперва была неделя тыквенной каши, которую в первые три дня наворачивали, аж за ушами трещало, а на седьмой даже терпеливый Эрвин взмолился: «Мам, а может, что-то другое? Пожалуйста». И настал черед тыквенных пирогов. Едой разведчики никогда не перебирали, даже спустя годы после победы, даже когда отъелись-откормились и забыли, какое оно — противное чувство в животе, когда вроде и не голодный, а чего-нибудь бы сожрал. Даже спустя годы отношение к еде оставалось трепетным, и увидеть, чтобы в разведческом поселке кто-то выбрасывал еду — помыслить невозможно! Нанаба вздыхала, опять посылала сына отнести пару тыкв Леви и командору, доктору Гнедичу и Тиму с Альбой, а они всё равно занимали подоконник и треть стола! Пару штук съели лошади, но виданное ли дело, скармливать лошадям то, чем можно накормить и людей? Майк, как самый терпеливый и опытный, молчал и ел, что бы ни поставили на стол, но Нанаба всё равно пыталась хоть как-то разнообразить эти ярко-сочные пироги к чаю: орехами, сушеными фруктами, даже пробовала печь их несладкими — с травами и чесноком. Но и пироги, наконец, встали поперек горла. Потом были супы, потом оладьи, потом начинка для блинов. Тогда Нанаба, в раздумьях, отрезала кусок и механически сунула в рот. — Да вкусно, правда! Майк с извинительной улыбкой демонстративно закрыл ладонью нос. Нанаба фыркнула. — Ну и хорошо, ну и ладно, тогда, — она указала ножом на подоконник, — сам думай, куда это всё девать. Моя фантазия исчерпана. Майк почесал в затылке. — Э?.. — Нанаба вернулась из города позже, чем рассчитывала, пришлось задержаться из-за дождя. — Припомнил из детства, — сказал Майк, помогая жене раздеться. — Мы с Терезой в какой-то праздник делали светильники из кормовых тыкв, очень здорово получалось. Ну, у нас, наверное, вышло не так здорово, но дети довольны. Дети с ярко оранжевыми руками и счастливыми лицами сидели за столом и осторожно, маленькими ножичками вырезали очередной тыкве жизнерадостную улыбку. — А эту подарим Ханджи, когда вернется? — спросила маленькая Ханджи, когда уже готов был светильник для командора и подружки Лии — дочери доктора Гнедича. Майк, осторожно выскабливая семечки изнутри большой круглой тыквы, утвердительно кивнул. — Непременно! Она обожает такие штуки. Переодевшись в домашнее, Нанаба села за стол, взялась ладонями за горячую чашку. — Эй, — сказала она, указывая в угол стола, где лежала маленькая длинная тыква с закругленным книзу, подсыхающим хвостиком, — эту мне оставьте. — И пожала плечами: — Ну вкусные же они.