За пределами стен

Некоторые вещи служили символами, а потому оставались неизменны. Например, кожаный саквояж Виктора Гнедича с лекарствами и инструментами или шейный платок Ривая. К таким символам, несомненно, относилась и командорская кобыла, обязательно белая. Всенепременно белая! А как иначе? Эту Эрвин выбрал ещё жеребенком. Она ткнулась ему лбом в плечо в старой конюшне в Тросте и посмотрела внимательно. Он тогда наказал никому её не давать и не выменивать, а когда уезжали сюда, далеко за стены, её в дорогу и взял, ей тогда уже было почти два года. Грета. Так он её назвал. Хорошая девочка, ласковая и умная. Настоящая подруга и такая красавица, глаз не оторвать. Здесь, в разведческом поселке всё было по-другому, здесь никто не оставлял своих лошадей в общей конюшне, здесь каждый держал их у дома, сам ухаживал, сам присматривал, сам кормил. В основном коней держали не по одному, на семью приходилось хотя бы несколько, такая уж годами выработанная привычка — у каждого разведчика должна быть лошадь. Вот у Эрвина была, и у Ривая был конь. Как положено. Ну а природе положено своё. — На днях точно. Видишь, как живот раздулся, да и сонная она вон какая. Нанаба плотнее запахнула толстую кофту на груди, увязавшийся за ней Титан мельтешил под ногами, то и дело нырял в сено, чуя мышь. Нанаба немного понимала в лошадях и беременностях, сказывался и опыт деревенского детства, и свой собственный. — Да не тряситесь вы так, ожеребится, никуда не денется. Молодая, здоровая, к тому же у животных с этим проще, чем у людей. Эрвин погладил Грету по холке, сунул половинку яблока под нос. — Первый же раз. — Всё бывает первый раз, — пожала плечами Нанаба. — В другой раз коня заводи, с ними этого не случается. Прикрывая дверь маленькой конюшни, Эрвин покивал, потрепал по ушам Титана, взял Нанабу за руку, она улыбнулась: — Да приду я, когда всё начнется. Это бессмысленно, но я приду. Но всё случилось глубокой ночью. Эрвин проснулся он сильного внутреннего волнения, как просыпался нередко в своем старом кабинете, понимая, что уснул на диване, а столько ещё не сделано. Он перевернулся на бок, правый, на нем теперь удобно было лежать, не мешала и не затекала отсутствующая рука. Нет, что-то было не так. Эрвин встал и оделся в темноте, ощупью нашел дверь, в лицо пахнуло холодной ноябрьской ночью. Мороз. Маленький, но мороз. Иней на траве. На инее остались следы подошв старых солдатских сапог, которым, как известно, нет сносу. Следы протянулись цепочкой к конюшне, Эрвин откинул засов, просунул голову в открывшийся проем — запахло чем-то одновременно кислым и сладким, кровью. Он распахнул двери настежь, дернул фонарь со стены, света от слабых осенних звезд категорически не хватало. Как же зажечь огонь, одной-то рукой? Вот черт! Чиркнула спичка, огонек задрожал, набросился на фитиль. Ривай сдунул пламя у самых своих пальцев, потом поднял фонарь, посветив в загородку. — Ну? Справилась? Глаза у Греты были влажные, она, склонив белоснежную голову, лизнула жеребенка в бок, потом в морду и стала подталкивать под живот. Тот, покачиваясь на мокрых тонких ножках, встал, опал на подогнувшиеся колени и встал опять. Белый, как мама, с черным пятном по правому боку и немного на морде, тоже справа. — Жеребец, — сказал Ривай, посветив поближе. Эрвин, схватившись за струганную деревяшку огородки, дышал отчего-то тяжело. — Заберем его в дом? Холодно же. Ривай хмыкнул: — Ага, конечно. Не околеет, с мамашей же. Он сходил в дом и принес старое рядно, набросил на уставшего и улегшегося на сене жеребенка, потом помог Эрвину набросать Грете свежего сена. Они вернулись в дом, но уже не спали, а ходили каждые четверть часа посмотреть, как там дела у нового члена их маленькой семьи. Дела были в порядке, жеребенок, а они ещё не решили, как бы его наречь, сперва всё тыкался под живот матери, а после уснул. И она тоже. К утру, улыбаясь и наконец-то избавившись от преследующего чувства тревоги, уснул и Эрвин Смит.