За пределами стен

Нанаба не умела быть наседкой. Хоть даже пыталась когда-то, поддергивала себя, мол, куда смотришь, ребенок только в одних носках, а полы холодные. Тогда говорила: «Надень вторые». А дети не дураки, особенно её дети, пожмут плечами и играют дальше, а она через минуту уже забывала. Нанаба не умела квохтать и закрывать их от того, с чем справятся сами, только от тех напастей, которые пока не по весу их маленьким плечам: под моросящим июльским дождем гуляй, но в февральскую вьюгу я тебя из дома не выпущу, сиди на утреннем солнышке, но уйди с полуденного солнцепека, надень майку под свитер, нет, вторую не надо, убегаешься — вспотеешь. Наседкой у них был Майк, а Нанаба была… Она иногда задумывалась, кто она, потом решила — медведица. У медведицы есть берлога, сухая и теплая, которой она дорожит. Медведица всегда начеку, не подберется ли хищник, не уволочет ли наивного, непуганого детеныша, который из любопытства сунется к нему сам, медведица сама так напугает, что дитя и так от неё побоится далеко отойти. Медведица добудет пропитание и проследит, чтобы хватило на рост и понемногу на жир, и самому детенышу покажет, как это пропитание раздобыть. Не за раз, но понемногу научит. Покажет раз, покажет другой, на третий треснет лапой, чтоб быстрей запоминалось, а там глядишь — усвоил, и скоро уже сможет прокормить себя сам. Вот это Нанабе главным и виделось: вырастить их так, чтоб они без неё выжили. Чтоб не сидели потом над ней и не метались в панике: а дальше-то как? Как это удобно — привязать к себе, внушить, что мать для них — мир, обеспечить себе спокойное сердце и глубокий сон, потому что глубоко спится, только когда детеныши сопят в материнский бок, а как она будет спать, когда их не будет рядом? Это ложный путь. Нанаба твердо об этом знала с самого их рождения, с того момента, когда они отделились от её тела и стали отдельными, живыми людьми, с того момента, когда она полюбила их более всего на свете, и ничто на свете с этим чувством сравниться не могло. А Майк, кажется, именно этого и хотел, чтобы навсегда их детеныши были под боком, хоть и он, конечно, желал им только добра. Нанаба же желала им добра более, чем себе и даже Майку. — Ты должен уметь это сам, — говорила она сыну, привлекая к приготовлению пищи с малых лет. Эрвин смотрел внимательно, учился. — Научись делать это самостоятельно, это просто, тогда справишься без посторонней помощи, — говорила она Ханджи, когда та училась читать, как можно скорее, чтобы не упрашивать родителей или брата читать ей вслух. Ханджи относилась к задаче ещё старательнее. Майк бывал недоволен. — Оставь, они ещё маленькие. Нанаба молча целовала его в лоб и висок. Когда день, в который детеныши уйдут из дома, потому что всему уже научились и должны будут научиться другому и новому у других и новых людей, настанет, ему будет тяжелее, чем ей. Нанабе тоже будет нелегко. А она сейчас уже чувствовала и знала, как страшно будет рваться сердце, но каждый раз одергивала себя: защищала, кормила, порыкивала, подталкивала когтистой лапой и пока ещё целовала на ночь. Пока могла. Пока не настал неотвратимый день, в который они покинут её берлогу, потому что сумеют выжить и без неё. Но Нанаба искренне верила, что всё сгладится, хоть немного скрасится осознанием, что она всё правильно сделала, как мать.