За пределами стен

У Эрвина Смита была мечта. Не спасение человечества — это само собой. Не мир и справедливость для общества — это тоже естественным образом разумеющееся. Даже не спокойная тихая старость за стенами в собственном домике на окраине поселка — о таком и не мечталось никогда, о таком и не думалось, такого нельзя было и ожидать. Нет. Кресло! Эрвин Смит мечтал об удобном кресле, желательно кресле-качалке, желательно с подушкой и пледом, и кофейным столиком под рукой. Смешная такая мечта, человеческая, и Эрвин не делился ей ни с кем, только останавливался иногда у конторы мебельщика и смотрел сквозь натертую витрину на гнутые ножки и высокие спинки искусно выполненных кресел, и ехал себе дальше, приказав отставить вздыхать. Кресло командора было традиционно самое неудобное, Эрвин выяснил это опытным путем. У всех его замов они были и удобнее, и мягче, и подлокотники не впивались в руки, и голову можно было удобно положить. А в командорское как будто пробирались сквозь тело все неустроенные дела, все нерешенные вопросы, волнение, дурное настроение, нервозность, да там и оставались и, что хуже, накапливались, да не его одного, а всех предыдущих командоров тоже. Кресло уж старое было, многих помнило. Поэтому спать в кабинете Эрвин перебирался на маленький диван и думал, укладываясь хоть на пару часов, что ему бы такое кресло, чтобы не мучило и без того негнущуюся командорскую спину. Однако же не покупал и не менял. Принимал, как неискоренимую традицию: командору разведчиков не должно быть удобно в кресле, командор разведчиков всё должен делать, чтобы как можно меньше на нем сидеть, и тогда, может быть, какой-нибудь толк от него и будет. Но Эрвин Смит исполнил свою мечту, когда его железная задница перестала быть полезна человечеству и, наверное, он не был уверен точно, заслужила себе седалище поудобней. Темного дерева, гладких изгибов, плавно уходящее назад, стоило в него сесть, кресло заняло место на крыльце, так, чтобы не мешать двери открываться, в углу, у наспех прибитых Риваем перил. «А навернешься ещё, старикан, когда задрыхнешь». Ривай же принес и подушки, две, под задницу и под спину, и приволок ящик, в котором год назад они привезли сюда свои вещи, и который вполне сошел за маленький столик, чашка и книга свободно на нем помещались. И Эрвин читал, покачиваясь, а когда уставали глаза, смотрел вниз, на поселок, или в другую сторону — на лес. Лес понемногу желтел. Ривай принес плед, мягкий, в большую бордовую клетку, и можно было сидеть себе дальше, до самого ноября. Но в ноябре уже никак нельзя было оставаться. Ривай, ворча, унес в дом и ящик, и плед, а потом, несколько раз застряв в дверном проеме, уволок и кресло. — Да не делай такую рожу, святых стен ради! Вот, ничем не хуже, зато жопа твоя в тепле. Кресло удобно встало у самого окна, и Эрвин подивился внезапно, как же там оставалось столько пустого места и, главное, зачем. Кресла его ждало, не иначе. И всё оказалось так же, и даже уютнее, с той только разницей, что книгу и чашку можно было пристроить на подоконник. Именно отсюда Эрвин и наблюдал первый по-настоящему холодный осенний дождь, плавное кружение последнего опавшего листа клена, и, главное, первый, усыпавший дорогу к поселку, белоснежный застенный снег. Он подался назад, кресло качнулось и вернуло его на место. — Первый снег, Ривай. Слышишь? С первым снегом тебя. Тот подошел и качнул кресло снова.