Домино, зеркало, негатив.

Мимея. В то время, как разумное существо, известное в гуманоидном мире, как Катце Бенийро, пришел к согласию с самим собой и наслаждался жизнью, на планете Бизон происходили драматичные события… «Дорогой Рики, дорогой Гай…» — владелец планеты с растерянностью читал написанное от руки чернилами на плотном листе бумаги письмо, пришедшее на его имя из принадлежащей ему же клиники протезирования и трансплантологии. «…о вашей связи я узнала около полугода назад, но слишком люблю вас обоих, чтобы вставать между вами…» — после прочитанного, Гай понял, что строчки поплыли у него перед глазами и он в растерянности сел на кровать. Вот и объяснение, почему жена отдалилась от него в последнее время и почти все время проводила в больнице на сохранении. Его супруга, Мимея, родив ему третью дочь, сейчас находилась в клинике, чтобы пройти плановую замену тела, которое было несколько истрепанно непрерывными беременностями и родами. «Она все про нас с Рики знает…» — в голове стало пусто, как бывает после катастрофы, которой не удалось избежать. Мужчина заставил себя читать снова. «Гай, я часто думаю о том, почему все так сложилось в моей жизни. Возможно, потому что я была слишком самоуверенной или не видела дальше собственного носа? Или, потому что я получила неправильное воспитание и не умела себя ценить по достоинству? Возможно, я слишком навязывала себя или дело в чем-то еще? Знаешь, Гай. Я, наверно, не решилась бы сделать то, что сделала, если бы не увидела вас с Рики вместе. Вы ведь по-настоящему любите друг друга, надеюсь так где-нибудь когда-нибудь кто-нибудь полюбит и меня…» Господину Рите, прочитавшему эти строки, стало страшно и очень захотелось выпить. «Неужели она решилась на самоубийство?» — чувства, которые Гай испытывал сейчас, были сродни тем, что он ощущал, когда Рики Дарк ушел к Ясону в пылающий Дана Бан — ощущение потери родного и любимого человека. И ничего не изменить и не исправить. «Я посоветовалась со специалистами, сославшись на некий психотравмирующий опыт, не дающий мне правильно строить свою жизнь. Вначале я просто хотела стереть годы жизни с тобой из своей памяти, но потом поняла, что тогда это буду уже не я. Как бы мне ни было больно, я не хочу ничего забывать. Мне предложили другое решение — наложить психоматрицу и воспоминания в детское тело, достаточно взрослое, чтобы я, подобно младенцу, не забыла все естественным путем и могла понимать суть произошедших со мной событий. Но, в то же время, такое, чтобы из-за растущих структур головного мозга, в результате, всю мою прошлую жизнь я вспоминала, как просмотренный фильм. Оптимальным возрастом врач назвал восемь лет. Так что сейчас, когда ты читаешь это письмо, я восьмилетняя лечу на Нару. Я решила, что будет справедливо, если до своего совершеннолетия я поживу с Раулем и Катце. Они еще про это не знают, будет сюрприз. Я никому ничего не сказала, не хотела, чтобы меня кто-то отговорил. Старое мое тело похороните, думаю, придумаете, что наврать покрасивее. В этом вы мастера. Желаю вам с Рики счастья. Не хочу Вам мешать и стоять между Вами. Поэтому и ухожу. Возможно, через несколько лет мы сможем общаться. Береги моего сына… P.S. С нашего общего счета я на счет на предъявителя перевела пол миллиарда кредитов Федерации. Драгоценности тоже увезла. Согласись, уходить с пустыми руками было бы глупо. Мимея». И ни слова об их общих дочерях. В письме даже не было просьбы их поцеловать. «Кем она была на Амои? Элитной самкой-производительницей, в которой поколениями культивировалась способность легко забывать своих детей?» — дочитанное письмо с мягким шорохом упало на пол. Гай сидел на супружеском ложе, на котором частенько изменял жене с ее собственным сыном, закрыв лицо руками, и пытался понять, что ему делать. Останется ли с ним Рики Татсу после этого или бросится в дом Катце вдогонку за матерью, которую очень любил и к которой был сильно привязан? Гай никак не мог понять, почему это случилось именно с ним. Разве он не заслужил простого счастья? Он родился в Гардиан, и в тринадцать лет был выброшен в Керес. Он любил Рики, дождался его из интерната и они сколотили вместе банду. Гай был хорошим, понимающим любовником, надежным товарищем и благородным человеком, насколько это было возможно в той реальности. Как же так вышло, что он сначала стал партнером отца, затем — мужем матери человека, которого сейчас безумно любил? Господин Рита понимал, что если вся вселенная погибнет и в ней останется лишь Рикардо Татсу, ему будет этого достаточно для счастья… Время тянулось. Звук разъезжающихся дверей, шаги по коридору… — Гай, что случилось? — все еще сидя с закрытыми глазами, мужчина услышал, как на прикроватный стол шлепнулись перчатки, почувствовал, как на его плечи легли ладони юного любовника. От Рики пахло кожей, резиной и машинным маслом. «Опять носился на байке по пустыне…» — мужчина поднял подбородок, рассматривая снизу вверх стоявшего перед ним подростка. Рикардо стал выше своего родного отца, юноша сильнее раздался плечах, чем Рики Дарк в том же возрасте, волосы цвета воронова крыла не были коротко подстрижены, а стянуты в хвост и доходили до поясницы. «Рики было столько же, сколько ему сейчас, когда Ясон заманил его в Эос», — подавив вздох, Гай поднял письмо Мимеи с пола и протянул любовнику. Чем дольше тот читал письмо, тем бледнее становился, закончив читать, Рикардо Татсу с яростью сжал в руках несчастную бумажку. — Как она могла! Бросить девочек, бросить тебя! Она даже бороться за тебя не стала! — глаза юноши блеснули яростью, он стал очень похож на своего родного отца в те моменты, когда того что-то сильно возмущало. И, в то же время, Гай видел перед собой избалованного единственного сына могущественного и очень богатого политика, привыкшего, что все в мире подчиняется исключительно его желаниям. — Она живой человек, Рики…- мужчина позволил себе вздох. — Я очень перед ней виноват. Я должен был быть честным с ней, она не заслужила того, что мы с ней сделали. — Пусть так… — на лице Рикардо неожиданно появился страх. — Гай! Ты же не бросишь меня для того, чтобы помириться с ней? — юноша уселся мужчине на колени, обнял и требоваться посмотрел в серые глаза. — Я люблю тебя Гай и никому не отдам! Даже ей… — Рикарду Татсу любил и мать и отца, но с ними было, в конце концов, все в порядке. Но Гая он любил гораздо сильнее. А у мамы будет новая жизнь, она сама захотела так сделать. «Почему ты помогаешь мне, Катце? — спросил, очнувшись после взрыва в Дана Бан в больнице, Гай много лет назад у того, кому было суждено стать Президентом ОФП. — Потому что, если я не сделаю это, все жертвы Рики будут напрасны. Он хотел, чтобы ты жил. Не будет ничего плохого, если мы залижем друг другу раны…» — Ни за что на свете не расстанусь с тобой, Рики, — ответил Гай Рита сыну своей первой любви. — Иначе все наши жертвы будут напрасны. Мимея подарила нам жизнь без вранья. Было бы преступлением не принять этот дар и не стать счастливыми. В то время, как, возможно, не самые высоконравственные, но окончательно разобравшиеся в своих чувствах отчим и пасынок клялись друг другу в вечной любви, бывшую жену и бывшую мать в ее новом теле скоростной звездолет мчал сквозь черноту космоса на Нару. Она знала, что ее зовут Мимея, что в прошлой жизни она была любовницей пета Первого Консула Амои, а потом четвертой женой Президента ОФП Рафаэля Татсу, который усыновил ее прижитого от любовника сына Рикардо, а затем вышла замуж за владельца планеты Бизон миллиардера Гая Риту и родила ему троих дочерей, последнюю из которых даже не увидела, и это была так странно. Словно и не с ней. «Больше никаких мужиков! На ближайшие десять лет. Вот Рауль и Катце удивятся, когда меня увидят…» — она точно знала, что они ее примут и удочерят. «Хотя, Гай может предупредить Катце. Памфуция, наверно, на меня разозлится…» — Мимея стала ребенком и эмоции у нее были детские. Именно то, чего она хотела. Ничего не забыв, начать все с начала, но с более высокого старта. В это время на Наре. Резиденция Посольства планеты Сеньян на Наре поражала своим великолепием, но для свиданий Лорда Бьерна Гахана и господина Рауля Ама совсем не подходила. Слишком много посторонних глаз. В особняке же, в доме Катце, как Блонди по привычке называл свое теперешнее место жительства, встречаться тоже было невозможно. Там жила его дочь, Аврора, вместе со слугами Самитцу и Анни. Рауль не хотел, чтобы его ребенок вольно или невольно оказался свидетелем какой-то сцены или нашел вещь, которая бы приоткрыла неокрепшему разуму дверь в мир БДСМ. Блонди желал, чтобы его дочь выросла нормальной, чтобы в ее жизни все было правильно, насколько это было возможно, учитывая личности ее родителей. Поэтому, пользуясь тем, что он — начальник Центрального Военного Госпиталя, господин Ам оборудовал студию для свиданий с любовником прямо у себя на работе, в одной из расположенных в подвальных помещениях лабораторий с толстыми стенами и прекрасной звукоизоляцией. Причем, этот факт особо никого не заинтересовал, так как эксперименты в этом научном и лечебном учреждении, порой, проводились куда более жестокие, нежели в некогда гонимой и оклеветанной, ставшей теперь филиалом Центрального Военного Госпиталя Гардиан. Блонди так и не смог привыкнуть к двойной морали Федералов, считая ханжескими утверждения о том, что ради благой цели, можно пойти на любые преступления, но никогда не надо называть все своими именами. Раулю Аму было сложно работать с людьми, многих из них он считал неумными, подлыми и недалекими. Он не понимал, как можно смолчать об ошибке, которая грозила проведению важного эксперимента и сводила на нет труд многих ученых, лишь для того, чтобы не лишиться премии, или как можно напрашиваться в соавторы к собственному студенту, к научному открытию которого не имеешь никакого отношения. Поэтому (как выражались Федералы) «выжигая гниль каленым железом», Рауль в первую же неделю, работая на посту руководителя Центрального Военного Госпиталя, дал некоторым его сотрудникам выбор: либо тихо уволиться по собственному желанию, либо быть выгнанными с позором в связи с неполным профессиональным соответствием, а также инициировал несколько уголовных расследований по поводу растрат. Многие ученые на своем опыте узнали, что такое неподкупность Элиты Танагуры. «А Ясон деньги бы взял, а уже потом вышвырнул бы всех с волчьим билетом или стал использовать в своих целях», — господин Ам в очередной раз подумал о том, насколько неправильным стал его друг. Блонди было сложно, он привык к более эффективной работе персонала, оставшимся ученым тоже было нелегко: работая в последние десять лет под руководством пожилого, мечтавшего о пенсии, весьма снисходительного руководителя, люди с трудом привыкали к новым требованиям. Рауль тосковал по Амои, по Эос, по своим уютным апартаментам, по двум лунам на ночном небосводе, по беседам с Адамом Мегеле. На Наре для Блонди все было чужим, молодому мужчине так хотелось забыть про все, хотя бы ненадолго. Встречи с Бьёрном, особенно после отлета Катце на Океан, который кинулся мириться со своим обиженным любовником, стали для Рауля отдушиной, возможностью забыться и расслабиться. Стоило тяжелой бронированной двери, ведущей в переоборудованную под лабораторию студию, закрыться за спиной Блонди, тот становился рабом, вернее, даже вещью Бьерна, единственной радостью для которой было подчиняться своему хозяину. Никаких своих желаний, никаких мыслей в голове — блаженная пустота, то благословенное время, передышка, во время которой Рауль ничего не решал, все решали за него. Он даже «нет» не мог сказать, отказавшись от табу и стоп слова, становясь на время сессии полностью бесправным. Не потому что Бьерн настоял, Блонди сам так захотел. Чтобы все было по-настоящему. В жизни Рауля было три садиста: Катце, до срока погибший сталелитейный король по прозвищу «Черная Скала» и лорд Гахан, все они были разными. Все, что делал чернокожий гигант, было пропитано неприкрытой похотью. В глазах Катце, когда тот его истязал, Рауль видел ненависть, страх потерять, боль и желание, а вот Бьерн, делая ужасные с точки зрения обывателя вещи, мучая партнера, смотрел с нежностью и любовью. «Как на пета», — когда-то в Эос так Ясон смотрел на Рики. Раулю нравилось быть петом Бьёрна. Блонди любил стоять перед ним обнаженным на холодном, покрытом мраморной плиткой полу на коленях, чувствуя, как те начинают болеть из-за соприкосновения с жестким покрытием. Рауль обожал тереться щекой о ладонь любовника, чувствовать, как пальцы Бьёрна, перебиравшие в такие моменты его волосы, внезапно становились жесткими и сжимались у корней, принося желанную тянущую боль и чувство беспомощности. Блонди обожал член любовника и его яйца, сосать их и облизывать, когда его, Рауля, глаза закрывала плотная маска, а руки оказывались связаны за спиной, причем так сильно, что следы не проходили несколько часов. Блонди полюбил вылизывать обувь лорда Гахана и лежать, свернувшись калачиком на ковре у его ног — забрызганный спермой, со следами истязаний на теле и зареванный. Забыв о чувстве стыда, о запретах, обо всем. Время тянулось странно в эти моменты, после сессий Рауль приходил в себя по часу, бывало дольше, не желая из мира блаженной пустоты возвращаться в реальный мир. Бьерн же в своих пытках и истязаниях с каждым днем становился все изощреннее. В тот момент, когда Рауль полностью отдал власть ему в руки, сказав, что тот может делать с ним «что угодно», лорд Гахан подумал, что это просто слова. И действовал довольно осторожно, внимательно наблюдая за реакцией любовника на происходящее. Блонди все нравилось, более того, Рауль испытывал настоящее наслаждение от своих мучений, унижений и несвободы. Сеньянин помнил, что в течение двух с половиной лет его любимый Блонди фактически был в рабстве у Катце, и, вероятно, стремится к тому же бесправному состоянию и что если он, Бьерн, не даст Раулю желаемого, то тот рано или поздно найдет это где-то еще. Сначала мужчине было немного страшно от открывавшихся возможностей, а потом он вошел во вкус, понимая, что не так уж и отличается от своего первого любовника и двоюродного брата Карла. Бьерн осознавал, что помешался на Рауле точно так же, как находящийся сейчас в психиатрической больнице Карл помешался на нем самом. «По крайней мере, это с ним делаю я, а не кто-то другой» — сеньянин, испытывая стойкую эрекцию, смотрел на жестко зафиксированного на операционном столе, подготовленного для проктологических операций Рауля. Руки нижнего лежали вдоль тела и были привязаны ремнями в районе запястий и локтей, еще один широкий ремень прижимал Блонди к столу в районе диафрагмы, веревка, заплетенная в косу, была примотана к изголовью кушетки, лишая пленника возможности мотать головой из стороны в сторону. Ноги Рауля оказались широко разведены в стороны — икры лежали на ложементах с тем, чтобы исключить нагрузку на бедра, а щиколотки плотно обхвачены стальными фиксирующимися болтами креплениями, по виду напоминавшими кандалы. Блонди был беспомощен, раскрыт и доступен. И, при этом у него была эрекция. — Я запрещаю тебе говорить со мной, — Бьерн смотрел на каплю пота, стекавшую по виску любовника, на его напряженными соски, вздымающуюся грудь и приоткрытые алые губы, которые нижний невольно облизнул. Поймал поплывший, терявший осмысленность взгляд любимого, впадавшего в то состояние, когда с Блонди можно было делать все, что угодно. Как лорд Гахан обожал этот рот! Целовать, кусать, бить, насиловать, затыкать кляпом или растягивать распорками. Для задуманного требовалось последнее… — Открой рот, любимый, — взгляд у мужчины был ласковым, а голос нежным и спокойным. Рауль подчинился, словно послушная кукла. Бьерн ввел ему стальные пластины за зубы, фиксируя их так, что губы Рауля оказались максимально растянутыми, а челюсть разведенной. Лорду Гахану потребовалась сила воли, чтобы не расстегнуть ширинку и не начать вбиваться по самые гланды в этот беспомощно раскрытый рот. — Умница. Высунь язык, — сеньянин наслаждался, разглядывая покорного любовника, который после курса омоложения на Бизон выглядел очень юным. Когда Рауль выполнил приказ, мужчина надел на его язык прищепку с электрической клеммой, после чего потрепал по щеке, больно сжимая пальцами кожу, глядя, как в уголке губ нижнего начала собираться вязкая ниточка слюны. Затем лорд Гахан зафиксировал зажимы с клеммами на сосках любовника, так, что те стали сплющенными, а потом еще приклеил их пластырем крест на крест. Наклеил клеммы на пупок Рауля. Нежно провел ладонью по большому, стоявшему члену Блонди, перехватывая его у основания кольцом из электропроводящего материала, глядя, как наливается кровью и краснеет до этого ярко-розовая головка, и бандажом из такого же материала перетянул мошонку своей жертвы. Потом наступило время для самого интересного. Сев на стул между широко разведенных в стороны ног любовника, Бьерн натянул одноразовые тонкие латексные хирургические перчатки, выдавил себе на пальцы гель и щедро смазал им розовый, подрагивающий анус жертвы своей фантазии. После чего взял медицинский анальный расширитель и медленно ввел его в тело Рауля. Тот застонал и двинул бедрами, словно хотел принять в себя инструмент пытки поглубже. — Лежи спокойно, — Бьерн плавно раздвигал стенки ануса Блонди, уже зная его возможности. Минут через пять сжавшееся ранее плотное колечко представляло собой сильно растянутый раскрытый круг, в который хорошо просматривались розовые стенки прямой кишки пленника, верхний специально так поставил свет, чтобы все было видно, как можно лучше. — Сейчас начнется самое интересное, — ласково пообещал лорд Гахан и вытащил из лежавшего рядом на столике прибора для игр с электричеством приспособление с тонкой загнутой на конце иглой и подал на нее напряжение. Она не накалялась, а выдавала электрический разряд и могла уколоть. Введя ее через расширитель в прямую кишку своей жертвы, Бьерн надавил на уплотнение предстательной железы любовника, после чего тот вскрикнул, почти взвизгнул и попытался отстраниться от пытки, но ремни держали крепко. Открытый, беспомощный, бесправный, игрушка жестокого хозяина. Лорд Гахан раз за разом надавливал «иглой» на простату, делая разряд тока все более сильными, слушая крики любовника, и прекрасно зная, что это самое начало истязания. Отложил орудие пытки в сторону, давая любовнику небольшую передышку, вытаскивая из паза приспособления для игр с электричеством тонкий уретральный буж, соединенный с устройством с помощью провода. И, слизав языком с налившейся кровью, ярко-алой головки Рауля каплю прозрачной смегмы, ввел в уретральный канал члена любовника орудие пытки, но еще не подал на него напряжение. То погружая внутрь, то вытаскивая, слушая стоны любовника, глядя на его покрасневшее от невольно выступивших слез искаженное мукой и желанием лицо и перепачканные в слюне, растянутые губы, и в результате, Бьерн ввел буж полностью. Потом сжал в кулаке яйца Блонди, от чего тот глухо захрипел, и стал соединять клеммы зажимов на сосках, языке и пупке и бондажа на члене Рауля с проводами «адской» машинки, и подал напряжение. Тело пленника стали пронизывать болезненные электрические импульсы, которые становились все сильнее, они, согласно заданной программе, то накатывали, то утихали, но промежутки между ними становились все меньше. Рауль уже не соображал, что с ним происходит, он метался бы, если бы не удерживающие ремни, и кричал, то ли от невыносимой боли, то ли от невозможности кончить, из его глаз брызнули слезы, а с губ, когда ему удавалось немного повернуть голову в сторону, лилась слюна. Бьерн видя, что его жертва вышла на предел своих возможностей, да и у него самого яйца ломило, вытащил расширитель из ануса Блонди и ввел туда свой член, начиная трахать любовника жестко, на всю длину, желая, как можно быстрее кончить. Сжимая пальцами одной руки ягодицу пленника, впиваясь в кожу ногтями, лорд Гахан пальцами другой руки продолжил в такт движениям своих бедер вытаскивать из уретры Рауля буж и проталкивать обратно вглубь ставшего почти фиолетовым члена пленника, глядя, как нижний, теряя человеческий облик, рвется из своих пут. И уже, чувствуя, что вот-вот кончит и, слыша, что крики любимого превратились в подобие звериного рыка, отключил электричество, вытащил буж и снял бондаж с члена Блонди, довел его до оргазма, проведя сжатым кулаком вдоль ствола, надавливая пальцами на головку и кончил сам, заливая нутро Рауля своей спермой, чувствуя, как сжимается любовник вокруг его члена. После чего, тяжело дыша, слыша, как в ушах шумит кровь, и видя красные круги над веками, упал на него сверху. Испытавшего оргазм Блонди трясло, словно в ознобе, ему было холодно, от чего он покрылся гусиной кожей. Даже когда пришедший в себя Бьерн освободил его от зажимов и отвязал, Рауль сжался на кушетке в позе эмбриона и продолжил плакать, скуля на одной ноте, не замечая ничего вокруг себя. — Тише маленький, мой любимый, мой хороший, — лорд Гахан, завернув любимого в заранее приготовленное пушистое покрывало, подхватил его на руки и отнес на диван, положил и лег рядом, обхватив руками со спины, шепча всякие нежные глупости в шею и целуя ее. Потом, когда протяжный вой Рауля перешел в судорожные всхлипывания, Бьерн сел на диван и усадил любовника себе на колени. Тот уже начал возвращаться в реальность и осознав, где он и с кем, высвободившись из мягкого кокона, вцепился мужчине в плечи. — Сделай что-нибудь — зарыдал он снова, Блонди мелко трясло. У Рауля ресницы слиплись от слез, покрасневшие глаза казались маленькими, а нос распух, губы все еще были перепачканы слюной и кривились в гримасе, но Бьерну он казался самым красивым. — Я тебя люблю, — теперь он целовал Рауля нежно и ласково, заваливая на диван и взял его два раза подряд, сначала на животе, а затем лицом к себе, секс был медленным и плавным. После второй разрядки Блодни прижался к любовнику и уснул. И никто бы не узнал в этом беззащитном заплаканном юноше с распущенными спутанными волосами, между бедер которого стекала сперма, бесчеловечного формалиста и мизантропа, как его уже успели прозвать в Центральном Военном Госпитале, господина Рауля Ама.