Outlast Paranoia

Справа от отдыхающего от повседневных забот Криса сидит человек, которого присутствующие в зале знают больше не по имени, а по его характерному прозвищу. Жених. И этим словом все сказано. Маньяк-психопат, чудовище, монстр… Остальные пациенты Маунт-Мессив знают его именно таким. И я их прекрасно понимаю. Чей-то друг или родственник встретил свою смерть на вращающемся лезвии бензопилы, когда человек по имени Эдди Глускин делал из него «честную женщину». Кому-то повезло больше и он сумел выбраться из этого ада живым и невредимым. Большинство обитателей лечебницы все еще с опаской поглядывают на человека, который совсем недавно был без преувеличения самым опасным и непредсказуемым вариантом Маунт-Мессив. Надеюсь, со временем они поймут, что Эдди стал другим, он исправился. И смогут принять его нового, изменившегося. Уже не жениха, а обычного человека, такого же, как они. Сейчас Эдди вполне спокоен, уравновешен и не бросается на всех и каждого, обуреваемый желанием сделать из него идеальную жену. На его лице больше нет тех ужасных последствий терапии, а глаза, некогда налитые кровью и ненавистью ко всему живому, теперь выглядят вполне нормально. Его глаза, редкого голубовато-зеленого оттенка, то осматривают присутствующих в зале, то пересекаются с моими. Я улыбаюсь Эдди, словно говоря, что все позади, все хорошо, и он понимает меня без слов. Со своей фирменной прической он так и не расстался, а вот пресловутого собственноручно сшитого костюма жениха вы на нем уже не увидите. Это одеяние было насквозь пропитано ужасом, безумием, кровью невинных жертв, каждый грубый шов, каждая складка напоминала о тех мрачных днях, когда психопат-одиночка выходил на охоту, искренне веря в то, что именно сегодня он отыщет ее – ту самую идеальную, лишенную вульгарности и грязи бренного мира. Поэтому новую жизнь Эдвард начал без своего костюма, его заменила обычная повседневная одежда. Ничто в его внешности больше не напоминает о тех временах, когда его знали как ужаснейшего из вариантов, как Жениха, как Человека снизу… С самого начала Эдди был для меня необычным пациентом и обитателем Маунт-Мессив. Ознакомившись с его историей, я сразу поняла, с кого нужно начинать преобразование лечебницы. Всем этим больным, никому не нужным людям хотелось помочь, но одному из них эта помощь была необходима больше всего. Потому что тогда Эдди был чрезвычайно опасен для всех без исключения людей, и для себя в том числе. Упиваясь своим маниакальным стремлением довести до совершенства тела измордованных людей, как пациентов, так и персонала, он все больше тонул в собственном безумии, и, в конце концов, главной жертвой деяний Эдди стал он сам. Он сделал свою жизнь невыносимой. А можно ли считать жизнь в сумасшествии жизнью? Нет, это не жизнь, а жалкое, изуродованное существование во имя идеи, которая когда-то давно была светлой, доброй, хорошей. Но теперь эта идея или, если хотите, заветная мечта стала навязчивым, болезненным желанием. Ради этого поиска «невесты» и создания «семьи» он жил, дышал, был до недавнего времени. Пришла пора разрушить стены, которыми он оградился от внешнего мира, и начать все с нуля. Эдди, ты ведь помнишь, как все началось? Как я пряталась под столом в швейном цеху, когда ты неспешно проходил мимо, по обыкновению выискивая свою ненаглядную. Как я тогда упрекала и ругала себя за эту авантюру – пойти прямо в лапы к монстру, которым ты тогда был… Это как по доброй воле отдаться кровожадному Минотавру. Я почти плакала от злости на себя и страха быть искалеченной и убитой, пока ты будешь превращать меня в женщину своей безумной мечты. А помнишь, чем закончились твои поиски? Ты схватил меня за шиворот и вытащил из-под стола, принявшись внимательно разглядывать, как ты делал всегда с теми, кого ловил и мучил. Голодное любопытство вперемешку с маниакальным предвкушением. Ну что, дорогой, я тоже не идеальна и меня полагается «переделать»? Я не сомневалась в этом. Десять секунд на спасение собственной жизни, десять секунд на судорожное принятие решения. И тут наши глаза встречаются. Твои, полные крови и безумного торжества, и мои, полные животного страха и отчаяния. И где-то в глубине твоих глаз, где, наверное, и таится пресловутое «зеркало человеческой души», я увидела твою истинную сущность. Одинокое дитя, отчаянно мечтающее о счастье. «Я хочу семью, наследие. Стать отцом, которого у меня никогда не было». И я все поняла. Поняла всего тебя. - Папа. – Через подступивший к горлу комок слез, дрожащими от страха руками обвиваю тебя вокруг пояса, сжимая похолодевшими пальцами ткань жилетки. Уткнувшись носом в твое плечо, не выдерживаю и начинаю реветь. Бешеный стук сердца, кажется, слышно по всей Маунт-Мессив. - Ты… мое дитя? – Твой тихий, хрипловатый голос нарушил гробовую тишину. Я не вижу твое лицо, но совершенно отчетливо чувствую твой недоумевающий, почти испуганный взгляд, направленный мне в спину. Отвечаю на твой вопрос киванием и повторяю слово, которое тебя так удивило. Твоя ладонь прикасается к моей спине и я понимаю, что ты поверил мне. Называю свое имя, «узнаю» твое. Приятно познакомиться, Эдди. Мой первый подопечный, с которого начнутся большие перемены в этом загубленном месте. Мой новоиспеченный отец. В тот судьбоносный день мои мысли были лишь об одном. Мне удалось заложить крошечный кирпичик в изменение Эдди. Этот процесс будет долгим, мучительным, сложным. Но это того стоит. Да, начинать с самого запущенного пациента – более чем риск. Но здесь ты либо рискуешь, на ощупь пробираясь в психику избранного тобой пациента, либо проигрываешь. Когда я помогу Эдди, работать с остальными ребятами будет легче, и работа пойдет быстрее и продуктивнее. Эдди приглаживает ладонью черные пряди. Я наблюдаю за ним, и перед глазами проносятся новые картины. К работе над этим мужчиной я готовилась несколько дней. В сотый раз перечитывала затертое до дыр досье на пациента № 196. Изучала особенности его расстройства и помешательства на поиске идеальной невесты. Старалась понять психологию человека, который стал жертвой изнасилования в свои неполные восемь. И главное – я поставила себя на его место. Представила, что я – и есть он. И мне это помогло, я сумела понять его как человека, потерявшего себя в безумии, длившемся долгие годы. Человека, которому никто не хотел помогать, когда это было возможно. Когда Эдди еще можно было вернуть. Ведь по-настоящему нормальным и полноценным он был в детстве. Эти времена беззаботного детства, когда маленький Эдди жил и радовался, не подозревая о том, что ждет его впереди, давно прошли. Но есть ли возможность вернуть все назад, «перезагрузить» Эдди как личность? Чтобы узнать это, я должна была попробовать. Отложить в сторону заученную сухую теорию и приступить к пугающей меня, но необходимой моему первому пациенту, практике. Тогда я и подумать не могла, во что выльется моя работа над Эдди. И кем для меня станет этот человек. Все начиналось с натянутого, несмелого общения в формате «вопрос – ответ», с меня как своеобразного психиатра и Эдди как не менее своеобразного пациента. Но со временем эта граница недоверия и осторожности между нами стерлась, наше общение стало живым, теплым, насыщенным. Я поняла, что он стал моим другом. Я не хотела признаться самой себе, что теперь для меня жизненно необходимо снова и снова возвращаться в его обитель и до позднего часа говорить, говорить обо всем, о глупом и серьезном, о смешном и печальном. Эдди в свою очередь привык к моему присутствию рядом, привязался и доверил самое сокровенное. В один осенний вечер он поделился со мной историей своей жизни, с ранних лет до сегодняшнего дня. Скажете, верить словам больного на голову обитателю Маунт-Мессив нельзя? Тогда я уже не думала об этом. Эдвард оказался интереснейшим рассказчиком. Каждый факт из его жизни был полон таких неподдельных чувств и эмоций, что я не сомневалась в правдивости сказанного и впитывала его слова подобно губке. Вот он с искренней теплотой и обожанием рассказывает о своей матушке, которая была для него всем: самым близким другом, поддержкой и, конечно, идеалом женщины. А вот он с горечью и ненавистью к «ним» рассказывает о том, как его впервые изнасиловали и сфотографировали по окончанию акта. «Они» - это отец и дядя, но для Эдди эти люди представляются как одно общее зло, сломавшее ему жизнь. Воспоминания об этих унижениях оказались слишком болезненными, и пациент № 196 больше не может продолжать свое повествование. Я беру его за руку и успокаиваю. Все позади, это больше не повторится. Чтобы немного отвлечь его, я делаю ответный жест и делюсь с Глускиным деталями своей биографии, рассказав несколько забавных историй из детства. Постепенно он приходит в себя и продолжает рассказ. Подробности того, как он делал женщин «красивыми», как верил в то, что творит благие дела. Как стремился исполнить завет матушки и отыскать прекрасную девушку, которая стала бы верной женой и любящей матерью его детей. Как с каждым разом разочаровывался в «неблагодарных шлюхах» все больше и больше. По спине пробегает холодок от того, как он смакует каждую деталь своих деяний, и я понимаю, что реабилитация Эдди будет длиться невыносимо, отчаянно долго. Вытащить его из бездны искаженного восприятия мира, семьи и брака, женщин и мужчин, да и вообще всего, что окружает Эдварда – это испытание и вызов, прежде всего, для меня. Потому что теперь я хотела вылечить не пациента. А друга. Время шло, лечение путем общения давало свои плоды и Эдди менялся у меня на глазах. Вспышки агрессии и навязчивых идей о поиске невесты случались все реже и реже, он стал чаще улыбаться. Подправив его психо-эмоциональное состояние, я принялась за его внешность, которая, мягко говоря, оставляла желать лучшего. В ход пошли различные щадящие препараты вроде мазей, кремов, глазных капель и некоторых других наименований. На процессе лечения сказывался «приятный» опыт общения Эдди с докторами из Меркофф, он боялся лекарств и иногда приходилось обращаться с ним как с ребенком. Держать за руку и капать глазные капли, чтобы убрать эту ужасную кровь из его глаз. Смазывать сыпь на лице, а другой рукой гладить по голове, как послушного щенка, ей-богу. Мысли Эдди были где-то далеко отсюда, а я думала о том, что мужчины и вправду в глубине души остаются детьми. Даже если им почти пятьдесят лет. Должна признаться, что тогда мне нравилось возиться с ним. Наверняка, тогда проявился один из моих женских инстинктов – потребность заботиться о ком-то. А потом Эдди ответил мне тем же, но обо всем по порядку. Узнав его достаточно хорошо, я по-настоящему осознала, насколько мы с ним похожи. По своим убеждениям и жизненной философии Эдди – человек из прошлого столетия. Он продолжает следовать идеалам, которые были актуальны много лет назад, но которые втоптало в грязь современное общество. Когда-то браки заключались раз и навсегда, семья была основой мироздания и главной святыней, а девичья невинность была ценностью, а не поводом для стыда. Сегодня же браки скоро создаются и так же скоро распадаются, люди кричат о преимуществах «гордого одиночества», а юные барышни так и просятся в чью-то теплую постель, чтобы лишиться невинности и не выглядеть среди своих подруг белой вороной. Я сетую на испорченность и порочность современных людей, в особенности молодежи, а Эдвард с изумлением видит во мне себя – такого же старомодного, недовольного и по-особенному ностальгирующего. И вот, в конце своего гневного монолога я подвожу итог о том, что современный мир полон шлюх. Думайте что хотите, но в этом Эдди до боли прав. До боли – это когда признавать чью-то правоту мучительно сложно, но ты вынужден согласиться с очевидной горькой правдой. К счастью, не все люди пали так низко. Моя вера в современное человечество все еще жива. Позже пришла пора фундаментальных перемен в его жизни. Он говорит, что нет места лучше, чем дом. Увы, его дом больше напоминал смесь морга и скотобойни. Поначалу мне, как гостье в его обители, полагалось молчать и делать вид, что разлагающиеся трупы «невест» - это само собой разумеющийся элемент интерьера. Но со временем Эдди и сам проявил инициативу в том, чтобы очистить блок от человеческих останков и начать жизнь с чистого листа, что бы это ни означало в его понимании. Так или иначе, радикальные перемены по искреннему желанию пациента – это всегда хорошо. Не хочу вспоминать эти часы, когда мы освобождали помещения профессионального блока от «творений» мистера Глускина. Не то чтобы мне противен вид крови и обезображенных трупов, но когда ты находишься в этом спортзале с коллекцией «шлюх» и вдыхаешь божественный аромат разлагающейся человечины… Я испытала массу удовольствия в процессе «чистки», как я позже назвала этот этап нашего сотрудничества. Да, теперь мы с Эдди были на равных. Это не эмансипация. Это та самая дружба между мужчиной и женщиной, в которую большинство из вас не верит. 16 ноября. День выхода, который должен был стать для Эдди решающим испытанием. Он совершил огромный рывок на пути к выздоровлению, прогресс был очевиден, и я решилась на то, что долго планировала и к чему подготавливала Эдди все это время. Общение с другими людьми. Мне было необходимо адаптировать его к социуму заново. Научить жить среди людей. По сути, все, что я делала, было перевоспитанием. Поэтому, повторюсь, для меня он действительно был большим ребенком. Хотя скажи я это ему прямо, он бы затаил на меня жуткую обиду. Я его не первый день знаю, да и он меня. Наверняка к тому времени уже изучил мою натуру вдоль и поперек. И теперь у нас нет друг от друга секретов. Нельзя вечно сидеть в этом блоке и топтаться на одном месте. Пора показать себя другим обитателям лечебницы. Для них это общение должно было стать сюрпризом, ведь свою работу над Эдди я держала в секрете. И даже если всевидящий Деннис видел и слышал то, что творилось все это время под его чердаком, вряд ли он осознавал действительность происходящего. А если и осознавал, то не верил в успех предприятия. Что ж, именно с этого парня я и хотела начать внедрение Эдди в дружный коллектив пациентов Маунт-Мессив. - Эдди, познакомься, это Деннис. Пока ты был… женихом, он ловил для тебя невест, чтобы не стать жертвой самому. У него расчетверение личности, но это не страшно, парень он хороший. И пока бедняга и все его субличности приходят в себя после знакомства с обновленным Эдди, мы идем дальше. С первым заданием мой подопечный справился блестяще. Поприветствовал, пожал руку, улыбнулся. Недаром весь вечер репетировали. Но впоследствии я поняла, что переживать нужно не за Эдди, а за тех, с кем он заново знакомится. Для ребят Эдди оставался женихом, который, по их мнению, решил покинуть насиженное местечко и раскинуть свадебные сети в остальных блоках Маунт-Мессив. Для меня это не было сенсацией: за Глускиным прочно закрепился мрачный имидж кровавого жениха, разрушить который – та еще задача. Вплоть до сегодняшнего дня мы продолжаем убеждать ребят-пациентов в том, что Эдди исправился и, как бы глупо это ни звучало, больше не будет. Допустим, со временем они поверят. Но простят ли? Каждый из тех, кто прошел через морфогенетический ад, заслуживает второй шанс, заслуживает право на новую жизнь. Заслуживает прощения. Но простить Эдварду его ужасные деяния, пусть неосознанные, невероятно сложно. Осознает ли он то, что наделал, теперь? Да, теперь он понимает все. Теперь он учится жить с чистого листа и осознает, что всю жизнь будет нести бремя убийцы, а по ночам – просыпаться в холодном поту от криков своих жертв. Что ж, наверное это и есть его наказание. Главное – найти в себе силы жить дальше и не повторить былых ошибок и злодеяний. Эдди сам нашел истинный путь, который должен вывести его из безумия навсегда. Этим же путем он хотел выразить свою искреннюю благодарность мне как человеку, который не побоялся поверить в него и протянуть руку помощи. Этот путь – путь искупления грехов перед невинными жертвами. Перед женским родом, который для него теперь воплощаю я. Это путь, который он отыскал в своем сердце, пройдя через все это рука об руку со мной. Путь отца. Да, мы вернулись к истокам. К нашей первой встрече, когда заветное «папа» спасло мне жизнь. Когда непоколебимая система отлова невест дала первую трещину. Отец – слово, которое причиняет боль нам обоим. Мне меньшую, Эдди – в разы большую, но все же эта боль жива и никуда не девается долгие годы. Когда мне было десять, отец ушел из семьи. Тогда я, в силу своего возраста, не осознавала в полной мере того, что произошло. Того, что теперь мы с мамой будем жить отдельно от папы, а он, в свою очередь, будет видеться со мной лишь по выходным и праздникам, а то и реже. Но когда ты становишься подростком, все меняется. Сравнения себя с одногодками, зависть, обиды, комплексы и, конечно, любовь. Горькая зависть к ребятам, растущим в полных семьях. Опущенный взгляд, когда спрашивают «А куда вы с папой ходите на выходные?» Запертая дверь, за которой об отце говорят не самые лестные вещи. И молчание, колючкой застрявшее в горле, когда тебя спросили о том, какого мужа ты себя хочешь, когда планируешь выйти замуж и сколько хотела бы родить детей. Потому что пока Эдди с упоением представлял, как поведет под венец девушку, подобную его матери, я не видела аналогичного примера идеального мужчины в отце. Когда этот пример был необходим, когда я становилась женщиной, хотела любить и нравиться, его не было рядом. А рядом – значит всегда. Каждый день показывать дочери, каким должен быть настоящий мужчина, на кого девочке следует ориентироваться в поиске избранника. Я не знаю ничего, я боюсь пробовать и обжигаться, боюсь, что мне сделают больно, воспользуются. Боюсь мужчин, их внимания и любви. Лучше поздно, чем никогда. И если эта поговорка хоть раз оправдывала себя, то стоит попробовать. Рискнуть, как я рискнула когда-то, пойдя навстречу Эдди. Если мы не сделаем это сейчас, другого шанса уже не будет. Я так тоскую по отцовской заботе и любви, по мужскому плечу, по этой нежности ко мне как к дочери, по… тому, кто женился на любимой мамочке, да, именно так. Ты отдашь все, чтобы осуществить свою заветную мечту - стать отцом, которого у тебя не было. Зачем же мы бегаем друг от друга, зачем мы мучаемся? Давай объединим наши мечты воедино. И станем семьей. Которую ничто не может разрушить, над которой не властно время. Сегодня я не представляю своей жизни без Эдди. В нем я нашла «своего» человека, который понимает мои мысли и чувства и всегда готов поддержать добрым словом или полезным советом. Которому я доверяю во всем, с которым я разделяю свои мысли, секреты, переживания, самое сокровенное. К которому можно просто прийти и поплакать, уткнувшись в плечо. Такие простые, но важные для меня вещи. Нас объединило творчество во всех его проявлениях. Сначала оно было средством излечения, деятельностью, через которую Эдвард выражал всего себя. Я интересовалась его увлечениями, а он с гордостью показывал свое шитье и чертежи будущих нарядов. Эдди частенько рисовал на заданные мною темы, так я могла лучше понять его личность и ускорить процесс реабилитации. Но впоследствии все, что он делал, увлекло меня настолько, что теперь не проходит и дня без насыщенной деятельности в профессиональном блоке, где все оборудовано для креативной деятельности. Мы можем часами рисовать эскизы для платьев, а теперь и новой одежды для других пациентов. Сравнивать наши творения и обмениваться интересными идеями. Здесь, в швейном цеху, я исколола все пальцы, пока Эдди учил меня шить. С рукоделием у меня не сложилось, но никогда не поздно научиться. К тому же, рядом со мной такой замечательный учитель. Пока Эдди объясняет мне, как прострачивать ткань, я уже представляю будущий шедевр. Затем он усаживает меня за швейную машинку, и передает эстафету шитья мне. Ну вот, снова витала в облаках и все прослушала. Эдвард вздыхает и объясняет мне заново. Теперь можно приступить к работе. Создание наряда – это рождение ребенка. Ты вкладываешь в свое творение душу, не спишь по ночам, мысленно исправляя огрехи и добавляя новые детали, снова и снова осматриваешь манекен с почти готовым нарядом. Но кропотливая работа всегда окупается. Достаточно взглянуть на искренние улыбки тех ребят, которым мы сшили новую одежду. Мы делаем это не за деньги, а от чистого сердца. Просто, чтобы жизнь пациентов Маунт-Мессив стала лучше. Когда на склоны Скалистых гор опускаются сумерки, можно зажечь лампы, отложить дневную работу и развлечься. Я скидываю полотно со старенького фортепиано и начинаю играть его любимую «I Want a Girl». Пальцы скользят по клавишам, и Эдди, пристроившись рядом, начинает петь. И это больше не леденящий душу гимн жениха, а задорная веселая песенка, которая радует тело и душу. Я подхватываю его пение и теперь мы в унисон исполняем этот вечный мотив, в котором выражен идеал каждого мужчины. Композиция группы American Quartet кажется незамысловатой и несерьезной, но если вдуматься в текст и посмотреть между строк, вы поймете, насколько идея, выраженная в песне, актуальна во все времена. Как в далеком 1911-ом, так и сейчас. Но теперь в швейном цеху вы можете услышать не только любимую песню Эдди, но и многие другие композиции, в том числе различные направления рок-музыки. Среди неисчислимого множества музыкантов особенное место в наших с Эдди сердцах занимает Эмили Отем. Душевнобольная от рождения девушка, которой, как и Эдварду, довелось пережить изнасилование, сумела обратить свое расстройство в основу для своей творческой деятельности. Достойно аплодисментов. Она не боится быть настоящей, смелой, искренней, смешной в собственноручно сшитых костюмах и этим забавным сердечком под правым глазом. Не боится говорить о том, что творится в современных домах для умалишенных. Не боится говорить о боли, которую причиняют мужчины. Во многом Эмили – женская версия Эдди, и именно с этой исполнительницы я решила начать изменение восприятия Эдвардом нас, женщин. Он не расстался со своей мечтой о женитьбе. Раньше он изменял женщин, теперь пришло время измениться ему самому. Никто не идеален, Эдди. Мы разные, и в этом наша красота. Просто знай, что идеальной для тебя может стать какая угодно женщина, которую ты полюбишь. А твоя мама… Она была замечательной, раз смогла вырастить такого любящего сына. Но это твоя жизнь, ты ее автор и творец. Однажды ты влюбишься в совершенно непохожую на твою матушку женщину. И тогда ты поймешь смысл моих слов. Цени ее такой, какая она есть, со всеми ее причудами и недостатками. И ты будешь счастлив. Вот о чем мечтала та, что подарила тебе жизнь. Моим излюбленным местом в профессиональном блоке является, как это ни удивительно, спортзал. Да, здесь все еще присутствует атмосфера страха и страданий, иногда мне слышится поскрипывание веревок с телами, хотя ни тел, ни веревок в спортзале больше нет. Память мест так просто не выветривается, даже по прошествии долгого времени. Но почему-то именно здесь ко мне приходит вдохновение, именно здесь я могу уединиться и побыть наедине со своими мыслями, именно здесь я репетирую. Меня, как представителя воздушного знака, всегда тянуло к просторным помещениям с высокими потолками и большими светлыми окнами. Здесь поистине божественная акустика, и я могу, закрыв глаза, погрузиться в образ, соответствующий той или иной песне. Чтобы быть ближе и понятней своим особенным зрителям, я надеваю традиционную одежду пациентов Маунт-Мессив, которую для меня сшил отец. Белое одеяние с тремя красными пятерками на месте, где традиционно набивают порядковый номер пациента. Завязав себе глаза для большего погружения в песню, я становлюсь по центру и начинаю петь. Эдди слушает эти концерты почти ежедневно, но совершенно не устает от них. Говорит, что мое пение действует на него как лекарство и способно вытянуть из глубочайшей депрессии. С музыкой и работается веселее, а сколько креативных идей можно почерпнуть из случайно подслушанной песни! А подслушивать, пристроившись у входа в спортзал или выглядывая из окна второго этажа блока, он просто обожает. Во время рабочего перерыва и просто так Эдди часто захаживает в спортзал со стулом и усаживается слушать мой импровизированный сольный концерт. - И откуда у тебя столько энергии, Жюли? – Изумляется отец, когда я замолкаю и снимаю повязку. Он часто зовет меня Жюли, на французский манер. Эдди боготворит французский язык, которому его научила любимая мама. Еще одно теплое воспоминание, связанное с ней. И хотя я его об этом не просила, он нет-нет, да и преподаст мне парочку уроков франсе. Я могла бы благополучно пропустить их мимо ушей, но когда мсье Глускин приветствует меня замысловатой французской фразой и ждет ответной реакции, приходится судорожно вспоминать последний урок языка Мольера и Гюго. Впрочем, никогда не вредно расширять свои языковые рамки, ведь как там говорят? Сколько языков ты знаешь, столько раз ты человек. Вот таким стал для меня ты, Эдди Глускин. Сегодня вечером мы по обыкновению сядем у окна в швейном цеху, я сделаю нам с тобой горячего шоколаду с молоком и мы поговорим по душам. Так говорят отец и взрослая дочь, которая для него навсегда останется несмышленой малышкой, которой нужна папина забота и поддержка. Я накину тебе на плечи теплый плед, а ты заплетешь мои волосы. Я расскажу тебе, как провела сегодняшний день и что нового узнала. А потом мы будем вспоминать все, что было между нами. И как мы стали такими родными друг другу. Ты снова расскажешь, что мечтаешь найти мне достойного жениха, который сделает меня счастливой. Мне всего девятнадцать, а ты уже в мельчайших подробностях описываешь мое подвенечное платье, которое, конечно же, с любовью сошьешь ты. И как ты поведешь меня к моему суженому, и передашь из рук в руки, как свое любимое дитя, как свое главное сокровище. Но став женой и матерью, я не оставлю тебя. Мы останемся одной семьей, не сомневайся. И я не устану повторять четыре слова, четыре бесценных для тебя и для меня слова. Я люблю тебя, папа.