Орлиная кровь.

Я лишь выполняю программу, а ты выполняешь задание. Этот бред, не внемлет тысячам фраз которые мы говорим тысячи раз, путаясь в показаниях и остывая. Замолчать значит проиграть, закончить игру, разорвать отношения, сложить пуанты на полку и сломать обе ноги, чтобы уж наверняка.

Милосердие правит, но мы ничего не видим. Разворовывая дружбу и оставляя пустую оболочку, стать вновь ребёнком чтобы поверить в чудо, хотя можно использовать дым. Услышь меня и вытащи, не оставляй меня, не выкидывай к ним. Не сопротивляйся дитя, все дела во Славу творца, закрой рот и молись. Закрой рот и ебись.

      Все имеет начало, особенно если ты тот, кто вершит историю или хотя бы создаёт видимость о создании. Все словно на подбор, шестилетние дети с наивными лицами и взглядами полными доверия. Чему ты будешь верить в таком возрасте, если твои родные сами отводят к ним и говорят, что нужно слушать их, доверять во всем.       Это был уже десятый или одиннадцатый визит, на Анне было нежно-голубое платье и белые, тканевые колготки. За окном шёл сильный дождь и девочка очень просилась остаться дома, но родители были непоколебимы, куда там, если речь идёт о том, что дочь можно сплавить на пару часов подальше от них. Тем более место проверенное, им нельзя не доверять. Нельзя не доверять.       Ее, словно собаку выкинули из машины, и сказав, что заедут через пару часов даже не удосужились проследить войдёт она в здание, или же нет. Либо подыхай на улице под дождём, либо заходи. Теперь она понимала, что лучше бы промокала до нитки, осталась на улице, сбежала, скрылась, но только не заходила в эти деревянные двери, в это здание, где её уже ждали несколько таких же перепуганных детей.       Тяжёлые двери подались не с первого раза, словно указывая ей верный путь, а потом, в нос ударил запах смеси масла и «чистого Ладана». Красный ковёр в очередной раз напомнил кровавую дорожку, наверняка так не должно было быть, но идти по ней, — словно оставлять частичку себя с каждым шагом, чтобы потом, после всех песнопений идти к выходу, и собирать все то, что ты оставила ранее. Собираться воедино.       Им можно доверять, они хорошие люди. Вот только от голоса почему-то так веет сладкой отравой, словно пить нечто вредное и не отрываться, сознанием понимая что это тебя убивает.       — Анна, — он был улыбчив, собственно как и раньше, но сегодня был бледнее чем в прошлый раз, — сегодня вы припозднились, дитя моё. Почему бы вам не поторопиться занять своё место?       Он указал на второй ряд, где стояли несколько детей. Анна торопливо перебирая ножками поднялась по ступеньке и встала рядом с белобрысым мальчиком, он был почти на голову выше её самой, и когда девочка приблизилась, он нарочито громко спросил:       — Надеюсь Анна, Он не увидит сколько грязи с улицы ты притащила своим приходом.       Девочка поймала на себе взгляд мужчины, — в сумеречном освещении зала он, в тёмной мантии, казался более старым чем на самом деле, его голос звучал мелодично и приглушённо, а на лбу поблескивала тонкая плёночка пота.       — Сегодня мы повторим «В тиши ночной», начнём с низкого, как в прошлый раз.       Зал зазвучал голосами, инструментами музыки и какой-то психотропной мелодией, которая должна была внушать спокойствие и умиротворение на душе.       Голова кружилась от запахов, непереносимых зловоний, духоты и долгого стояния на ногах. Сидеть было нельзя, только стоять, держаться и не расслабляться, иначе где ваши манеры? Словно в далеке, в другой комнате, а возможно и в другом здании, звучали голоса, слившиеся в один длинный, нескончаемый гул.       — Анна, не могли бы вы остаться, у вас проблемы с последними строчками.       Девочка замерла. Она с надеждой смотрела на входную дверь куда шли все дети, и молилась, чтобы вошли взрослые и забрали её.       — Пройдёмся, ты не против? — Конечно, она была против, вот только её мнение не было интересно ему, он не оборачиваясь прошёл в сторону лестницы, и лишь около арки, разделяющей главный зал и лестничный пролёт остановился, и поторопил Смит. — Чем быстрее ты научишься тянуть ноты, тем быстрее я тебя смогу отпустить, идём Анна.       Смысл бороться, чем ещё заниматься тут, сопротивляться глупо и она направилась за мужчиной в рясе.

***

      — Повтори, Анна.       Девочка прокашлялась и пропела: «В пещере мрачной тишина, вокруг его ягнята, он в мир пришёл чтоб человек духовно стал богатым».       — Нет, что-то не так, словно тебе что-то мешает.       Он сидел за столом, в углу комнаты горели несколько свечей и это было единственным источником света не считая резное окно, об которое разбивались капли вечернего дождя. В комнате пахло жженой бумагой, и чуть приоткрытое окно не давало возможности запаху выветриться из помещения. Казалось, звук дождя оглушал. Казалось, он лился прямо в комнате.       Они уже больше десяти минут в комнате, и Анна пропевает строчки вновь и вновь, убеждая мужчину что она умеет петь, но тот почему-то совершенно не мог этого услышать, или же не хотел.       — Я устала, — наконец сказала девочка, — у меня заболело горло.       — Горло? — он встал и подошёл к ребёнку, присел на корточки перед ней и внимательно осмотрел её шею. — Этого я и боялся, Анна, боюсь мне придется тебя исключить из хора, твои связки слишком расслаблены и могут не выдержать. — Он неодобрительно покачал головой. — Мне так жаль, что же скажут твои родители? Тебя могут исключить из школы и скорее всего, родители отдадут тебя в школу для особых детей.       — Но я не хочу уезжать, я все смогу, моё горло уже не болит. — Анна захныкала.       — Тише, дитя. Мне не хочется этого так же сильно. — Он обнял девочку и через секунду заглянул ей в глаза. — Есть один способ, но если кто-то узнает, меня тут же уволят, а тебя увезут… Я не люблю это делать, Анна, но ради тебя.       Он внимательно смотрел в глаза ребёнка своими темно-серыми глазами, и взвешивал, как именно преподнести информацию.       — Я буду молчать.       — Видит Он, я делаю это для тебя, чтобы спасти, и быть может, это спасёт и мою душу. Придется сгладить твои связки, милая. Это неприятно, но так надо. Ты согласна?       Анна кивнула. Она сидела на столе, её рот был открыт и мужчина с интересом осматривал её горло. Она уже что-то съела, такое невкусное, горьковатое, и после этого ей дико захотелось спать. Но он ей строго-настрого запретил засыпать.       Он сказал, чем больше она проглотит, — тем будет лучше, он быстрее доберётся до связок. Он помогал ей руками, но боль заставляла её отстраняться раз за разом, она ревела и задыхалась, но ему все был мало. Он шипел, словно она делала что-то плохое, и в конце концов, отошёл от девочки.       — Я надеялся что до этого не дойдёт, но похоже, придется по-другому. Ты доверяешь мне, Анна? Ты же знаешь, что я никогда не сделаю тебе плохо?       Девочка молчала.       — Не бойся меня, попробуй спеть. — Он провёл тёплой рукой по колготкам Анны, цепляясь за них пальцами и стягивая. — «Он в мир пришёл чтоб человек, духовно стал богатым».       Звук дождя за окном усилился, в далеке слышались раскаты грома. Анна следила как по её ногам бегут мурашки от резко настигнувшей прохлады, и она чувствовала себя такой незащищенной, самым несчастным ребёнком в мире.       — Я не хочу. — Пролепетала она.       — Значит ты хочешь, чтобы родители от тебя отказались? Чтобы тебя увезли? Анна… Я так стараюсь, но ты тоже должна мне помочь. — Он коснулся её ног и осторожно притянул девочку на край стола, его руки дрожали, и он что-то говорил ещё, но слишком тихо и бессвязно. Ей стало очень горячо и больно.       — Все во Славу, Анна. Все во Славу. — Он протяжно стонал. — Я пришёл чтоб человек духовно стал богатым.       Сопротивляться глупо.       Девочка отвернулась и начала шептать песню, с самого начала.