Мишень

Ты завтра проснёшься, глаза не открыв. В испуге вернёшься, пытаясь найти Хоть что-то живое в остывшей груди, Но там только тьма и манящий обрыв. Иди же, иди! Тебе нужно идти Туда, где в конце одинокой строки Ютится бескрайнее чувство тоски. Егор Воронов «La maladie»

На удивление, Рональд Баксли оказался не худшим соседом: он не разбрасывал вещи, не оставлял за собой грязной посуды и обёрток от батончиков, слушал музыку и смотрел фильмы только в наушниках, правда, периодически взрывался хохотом на всю квартиру. Но это было не так плохо, как Эндрю ожидал. В первые часы у него вообще создалось ощущение, словно он снова попал в непринуждённую атмосферу студенческой общаги. Вот только он сам не чувствовал той лёгкости, которая была свойственна Рону. Ему не хотелось напевать в душе и готовить незамысловатые блюда по холостяцким рецептам из интернета. Рон принимал сложившуюся ситуацию спокойно, для него это был привычный быт, дом, в самом деле. Для Эндрю же эта страна и маленькая квартирка, которую он теперь делил со своим напарником, были всего лишь тюрьмой, в которой он должен был отбыть определённый кем-то срок. Вот только сколько? На ум приходили непрошенные воспоминания об истории Рона: он тоже отправился вести здесь одно расследование, а теперь шёл третий год его работы в Сирии и не известно, последний ли. Эндрю же прибыл в Сирию с целью раскрыть преступление – или преступления – как можно быстрее и вернуться в США. Кроме того, дома его ждало собственное расследование, возмездие, если угодно, и неупокоенный призрак Сесиль. Нет, мрачно думал Эндрю, краем глаза наблюдая за своим неугомонным соседом, который, пританцовывая, выглаживал свою рубашку, если его участь сходна с участью Рона и состоит в том, чтобы быть погребённым в этой стране с этими угрюмыми, переполненными неприязнью людьми, он огорчит Джафита бесцельной растратой пуль, пустив одну себе в голову. Для него не было ничего хуже того, чтобы застрять в ссылке, которую он даже не признавал справедливой! А, если он собирался как можно быстрее выбраться из этой треклятой страны, ему следовало быстро и блестяще раскрыть то дело, ради которого он сюда и явился. А Рон, если ему нравится эта убогая квартирка, состоящая на балансе у сирийской полиции, которая в любой момент могла быть разрушена случайным артиллерийским снарядом, может оставаться! Но сказать было проще, чем сделать. Едва отдохнув и придя в себя после многочасового перелёта и смены часовых поясов, ещё чувствуя себя разбитым и очень несчастным, Эндрю с огромным энтузиазмом взялся за дело. Правда, Баксли его рвение не разделял; Джафит, Юнал Наим, с которым Эндрю познакомился на следующий день после своего приезда, и Ияр, составляющие принадлежность отдела, к которому были прикреплены двое американцев, относились к нему скептически и явно не одобряли его. И, уж конечно, они не собирались помогать им – во всяком случае, не слишком рьяно. Убийств было девять, жертвами становились военные, сотрудники американских ведомств, американцы, жившие в Сирии уже давно, и просто незадачливые туристы, попросту оказавшиеся не в том месте не в то время. Но, кроме гражданства и того, что после каждого нового убитого затихающие было военные действия в том районе вспыхивали с ещё большей ожесточённостью, их не роднило ничего. Два дня Эндрю и Рон провели в пыльном узком кабинетике, роясь в бесчисленных бумагах и фотографиях, изучая вещественные доказательства, которых было до абсурдного мало. Словно какой-то бесплотный дух держал совершенно определённую снайперскую винтовку и жал на спусковой крючок. У Эндрю возникло неприятное чувство дежа вю и ещё менее воодушевляющее чувство, что этим вопросам без ответа никогда не будет конца, и его собственное упрямство казалось ему сродни упрямству бегущего в колесе хомячка. А потом наступило Рождество. В череде неудач, разочарований, переездов и не слишком приятных впечатлений, там, где такой праздник существовал для единиц, и праздничная мишура отсутствовала как явление, впору было и забыть о нём. И Эндрю забыл. Вспомнил лишь тогда, когда в десять утра, едва выпив обычную чашку крепкого, сваренного по-восточному кофе, Рон захлопнул очередную папку, над которой корпел со вчерашнего вечера, и с наслаждением потянулся. - Ну, сегодня уж они должны дать нам выходной. - Почему это? – безрадостно отозвался Эндрю. Рон хохотнул. - Я понимаю, что ты решил влиться в эту безумную обстановку как можно раньше и лучше, но совсем забывать свои корни не стоит. Даже не отрываясь от бумаг, Эндрю спросил: - Что ты имеешь в виду? Тут Рон расхохотался громче, на сей раз вынудив Питерса поднять взгляд. - Ну, нельзя же, в самом деле, быть таким серьёзным! Ты на календарь-то смотрел? Сегодня же Рождество! Эндрю взглянул на календарь: и впрямь красный квадратик стоял на клетке «24». Удивительно, но он, в самом деле, забыл о празднике. Да и не было у него никакого праздничного настроения. Ему нужно было поскорее закончить свою работу здесь – а дальше он будет праздновать хоть вечность. - Хватит! Мы сегодня заслужили выходной, как все трудящиеся христиане. Идём к Джафиру, скажем ему… - и Баксли направился к выходу. - Я здесь, чтобы раскрыть эти преступления, а не распыляться на празднования, Рон, - вслед напарнику заявил Питерс. Тот остановился, медленно, словно не веря в сказанное, повернулся к Эндрю и, подойдя к столу, присел на край столешницы. Одним движением пальцев он с шумом захлопнул лежавшую перед Эндрю папку. - А я уж полагал, что наша контора перестала рождать таких ответственных романтиков. Ты, что же, правда думаешь, что мы сможем раскрыть это дело? – на губах его играла доброжелательная – даже слишком, на вкус Питерса – улыбка, но глаза смотрели серьёзно… и сочувственно. Так смотрят взрослые на детей, когда их глупые детские надежды разбиваются о реальность. Под этим снисходительным взглядом Эндрю мгновенно вскипел. - Я здесь именно для этого, да и ты тоже, разве нет? Но ему не удалось выбить почву из-под ног напарника. - Ты, вроде, опытный сыщик, Эндрю. И в лучшие времена это дело было бы очень трудным: столько жертв, а улик – чуть, никакой связи и ни одного подозреваемого. А сейчас… Разве можно найти хоть что-то в этом хаосе, который окружает нас? Люди постоянно перемещаются, власти не знают, что делается в другой части этого города и в большей половине страны! Мы даже точно не знаем, сколько американских граждан находится в Сирии! МИД настоятельно рекомендует без особой необходимости не ездить сюда, но кто и когда слушался властей? – он жёстко усмехнулся. – Отчаянные головы едут сюда, чтобы воевать на обеих сторонах, любители пощекотать себе нервы едут посмотреть, что такое война. Им всё это кажется большим парком аттракционов, вот только с более крутыми спецэффектами. Дураки! И далеко не все въезжают в страну легально, как мы с тобой. Ну а мы, Эндрю, платим за их ошибки своим временем и трудом. Но в день, когда все добропорядочные американцы собираются за праздничным столом и поют святочные гимны, мы тоже можем позволить себе немного отдохнуть. Вероятнее всего, это, - он медленно и выразительно постучал по захлопнутой папке, - отправится в архив к прочим нераскрытым делам, так что торопиться нам явно некуда. Речь Рона была по-настоящему убедительной, хотя и оптимизма она не внушала. Напротив, она извлекла на свет Божий всё то, о чём Эндрю запрещал себе думать. Долгие часы монотонной работы с документами рождали скуку и отчаяние, и ему казалось, что не будет конца этим листам с бессмысленными заметками сирийских полицейских. Но даже эти крохи были слишком ничтожны. - Что ж, ладно. Идём к Джафиру. Он поплёлся вслед за явно воодушевлённым Роном, тщетно пытаясь понять, что за человек такой его напарник. То он серьёзен, то хитрит и увиливает от дел, словно старшеклассник, но цинизма у него хватит на двоих стариков, увидевших жизнь с худших её сторон. Джафир, как всегда, встретил их не слишком приязненным взглядом. Казалось, этому человеку доставляло удовлетворение, что американцы удалены с его глаз в свою пыльную комнатёнку. - Мы берём выходной! – заявил Баксли, даже толком не поздоровавшись, закинув Эндрю руку на плечо, словно приобщая того к своей выходке. Теперь в нём не осталось ничего от степенного агента ФБР – перед ними был самый настоящий студент. Кустистые брови Джафира сердито сдвинулись. - Это ещё что за новости? - Вообще-то сегодня Рождество! - Вообще-то здесь это обычный день, - заявил Джафир. - Но мы имеем право на те же выходные, как если бы мы ещё работали в Америке, - невозмутимо пожал плечами Рон. – Мы – американские граждане и работаем на американское ведомство, и это прописано в контракте. Почитай на досуге. И потом, если бы я предложил тебе поработать в Курбан-байрам, что бы ты мне ответил? Лицо Джафира налилось гневом. - А, проваливайте! И без того толку от вас чуть! – эти слова больно укололи Эндрю. – Но завтра я жду вас обоих на работе! Трезвых! А то я тебя знаю, Рон Баксли! Рон отмахнулся и направился к двери, увлекая за собой и Питерса. - Ты бы не злил его. -А, чепуха! Мы с ним работаем в таком формате со дня нашего знакомства. Джафир – консерватор, он не любит США и американцев, считает, что мы вечно суём нос не в свои дела, и его бесит, что он не может обойтись без нашей помощи. И отказать нам тоже не имеет права, ведь речь идёт о жизнях американцев. Но, на самом деле, он неплохой человек и, мне кажется, он мне даже благоволит, - для Эндрю, впрочем, так и осталось секретом, что же навело Рона на подобную мысль. Меж тем, помолчав, Баксли добавил: - он просто устал. Как и все здесь. О, а вот это он мог понять! Эндрю пробыл здесь неполных четыре дня, а уже тоже смертельно устал. Они вышли из здания полиции, и в лицо им дохнул тёплый сухой ветер. Трудно было осознать, что где-то далеко сейчас холодно и, быть может, падает снег, светятся огнями рождественские ели, и дети дёргают Санта Клауса за синтепоновую бороду. Впервые в жизни Эндрю не испытывал никакого ощущения праздника в Рождество. - Так, ты езжай домой и приготовь нам что-то, - распорядился Рон, - а я добуду нам алкоголь. - Ты ведь говорил, что здесь его не достать. Рон только озорно, заговорщически подмигнул. - Нужно просто знать, где искать. Эндрю на самом деле любил готовить. И, если верить его когда-то многочисленным гостям, умел это делать. Но несколько последних недель после гибели Сесиль всё его существо было занято разгадкой её смерти; не было ни сил, ни настроения что-то готовить, он питался в разных забегаловках или готовой едой, которую нужно было лишь разогреть, порой даже не замечая, что именно он есть, но запивая это немалым количеством спиртного в тщетной попытке расслабиться и забыться. А теперь, встав к плите по приказу своего неугомонного напарника, Эндрю ощущал себя так, словно впервые в жизни оказался на кухне. Настроения не было по-прежнему, но Рон явно задался целью имитировать счастливый рождественский вечер, и он не будет ему мешать, но даже и подыграет. Похоже было, однако, что Рон планировал всё это заранее: в холодильнике, куда не заглядывал с позавчерашнего вечера, питаясь чипсами и кофе, Питерс обнаружил охлаждённую индейку и некоторые другие продукты, совершенно не характерные для одиноких агентов ФБР в чужой стране. Бог весть, где Рон достал в охваченной гражданской войной Сирии индейку, но он это сделал. Главное блюдо было определено, и, по мнению Эндрю, тушёный зелёный горошек и картофельный пирог были отличным рождественским меню для двух едва знакомых заброшенных на чужбину холостяков. Кто-то мог бы сказать, что кулинария – не мужское занятие, и уж точно дело не для рискующего каждый день агента ФБР, не для детектива, но он на самом деле отвлекался, орудуя ножом и ложкой. Это всё было так предельно просто – лишь следовать пунктам в поваренной книге матери, намертво отпечатавшимся в его памяти. Заботы и волнения были минимальны – лишь бы не забыть нужные специи, добавить то самое количество сливок в соус да не допустить, чтобы подгорела индейка. Это было так непохоже на заботу о судьбе других людей, о поимке преступника, о том, всё ли ты сделал для спокойствия окружающих; от его действий сейчас не зависела ни чья жизнь, и самым страшным, что могло случиться сейчас, был испорченный ужин. В этот миг Эндрю позавидовал профессиональным поварам, для которых форс-мажор – это не погибший на задании друг и не пистолет негодяя, нацеленный в лицо, а не вовремя поданное или подгоревшее блюдо. Но, впрочем, даже несмотря на эту сдобренную лёгкой грустью зависть, Эндрю уже давно не было так спокойно. Его тихое уединение было нарушено вернувшимся напарником. Взглянув на часы, Питерс понял, что Рон отсутствовал довольно-таки долго, но ни о чём не стал спрашивать его, увидев, как тот победоносно выгрузил из бумажного пакета две бутылки виски и бутылку шампанского. - А ты говорил, что достать невозможно, - с сомнением покачал головой Эндрю. - Я же сказал: нужно знать места. И я их знаю. Иначе, по-твоему, как бы я протянул здесь столько лет? Мой прежний напарник – тот, что был до тебя – гордился тем, что совсем не пьёт. И, что ты думаешь? Прошло семь или восемь месяцев здесь, и ему пришлось написать рапорт об увольнении из Бюро, потому что, когда он подал прошение о переводе, руководство не нашло причин для его вывода отсюда, а без допинга он совсем бы свихнулся. Он уже был близок к тому, - доверительно сообщил Эндрю Рон, пританцовывая вокруг своей добычи. Эти слова не слишком обнадёживали Эндрю. Он вовсе не был намерен спиваться здесь лишь для того, чтобы не замечать окружающей действительности – дома его ждало задание, для которого он должен был сохранить всю остроту ума, которая была ему доступна. Но, впрочем, находиться в Сирии столько же, сколько его несчастный предшественник, Питерс тоже не собирался. Не желая выслушивать остальные мрачные сведения о бывшем напарнике Рона, которые тот, впрочем, сообщал с совершенно беззаботным видом, Эндрю вернулся на их маленькую кухоньку. Порой ему казалось, что это Баксли был не в себе. Разве мог нормальный человек, оторванный от дома, брошенный в эту мясорубку, не имеющий ни единого друга, вести себя так, словно он по-настоящему счастлив быть здесь? Ведь, что бы Рон ни говорил, он выглядел именно так. Но Эндрю недолго пришлось наслаждаться одиночеством, потому что Баксли явился на кухню и заглянул в духовку. - О, индейка! Пахнет восхитительно, у меня прямо-таки слюнки потекли! Тут уж Эндрю не выдержал и рассмеялся, качая головой. Детская непосредственность его напарника никак не вязалась с тем местом, которое он занимал в жизни, и порой неимоверно раздражала, но почему-то не в этот момент. Сейчас, среди ароматов индейки и тушащегося горошка, он был даже уместен, и не хватало лишь Санты, к которому бы Рон мог влезть на колени и попросить, чтобы их по мановению волшебной палочки перенесли в Нью-Йорк. Если бы, конечно, Рон стал просить об этом. - Перестань валять дурака и кривляться! Ведь это же не феи положили индейку в холодильник, а ты! Рон сразу же сбросил с себя личину восторженного подростка и посерьёзнел. - Что правда, то правда, ты меня раскусил. Но у нас так мало поводов для праздника и хорошего настроения, а тут – официально узаконенный. Нужно воспользоваться этим, Эндрю. Другого случая выпить, хорошо поесть и подурачиться может и не представиться. Он даже включил на музыкальном центре настоящие святочные гимны, и, хоть у них не было ни ёлки, ни гирлянд, ни снега, рождественское настроение, наконец, коснулось и Эндрю. И вместе с детскими голосами, славящими Христа с компакт-диска, на него снизошло странное, близкое к прострации, но всё же умиротворение – словно после невероятно тяжёлого дня его голова коснулась мягкой подушки. Беспощадное сирийское солнце наконец стало опускаться за горизонт, и на мир упала благословенная тьма. Эндрю показалось, что сейчас Рон, относящийся ко всей этой суете слишком серьёзно, достанет нарядные восковые свечи, но тот лишь опустил жалюзи, отрезая их от всего остального чужого мира, да зажёг электричество. В молчании, лишь под аккомпанемент чуть электронизированного органа и немного искажённых записью голосов певчих они вдвоём споро накрыли на стол. Не было высоких бокалов под шампанское – только низкие широкие стаканы. - Шампанское? В самом деле? Не думал, что ты предпочитаешь этот… ммм… дамский напиток, - поддел напарника Эндрю. - Нет, но ты бы знал, как тяжело здесь достать нормальный западный алкоголь! Местное пойло не всем придётся по вкусу, да и купить его лишь немного легче, так что тот, кто слишком перебирает, остаётся ни с чем! Это тебе на будущее, - улыбнулся Баксли, - если вдруг у тебя под рукой не окажется такого мудрого советчика, как я. Но шампанское я хочу сейчас пить не больше тебя, - с этими словами он встал и убрал бутылку в холодильник и добавил: - на чёрный день. - Что, ты и молитвы будешь читать? – скептически спросил Питерс, когда Рон вернулся на своё место. Тот поморщился. - Если хочешь, можешь прочесть. Я не слишком богобоязнен, и молитвы в последний раз читал лет двадцать назад, когда праздновал Рождество в доме своей бабушки. Я бы предложил просто вкусно поесть и выпить. Эндрю рассмеялся. - Вот вся магия и закончилась, - но ему это тоже было по душе. Сперва они ужинали в молчании, прерывая его лишь на короткие тосты. Когда первая бутылка виски была выпита до половины, Рон вдруг спросил: - Почему ты всё же оказался тут? Несмотря на то, что я тебе сказал в день нашего знакомства, это скорее ссылка, чем поощрение, хотя, без сомнения, безмозглого агента сюда не пошлют. В Нью-Йорке я слышал кое-что, но не стал верить досужим слухам. Так, раз уж мы застряли здесь вдвоём, ты расскажешь мне, что на самом деле произошло? Эндрю хмуро поглядел на напарника. Вопрос Рона словно бы выдернул его из блаженной пустоты, которую он так тщательно взращивал вокруг себя весь сегодняшний день, бросил прямо в жерло его бесконечных страданий. Он был готов уже грубо ответить Рону, заявить, что не его это дело, быть может, встать и уйти, бродить по узким улочкам Дамаска, оглашаемым глухим шёпотом войны – он ни с кем ещё не делился своими мыслями и чувствами по поводу всей этой истории. Разве что с Фрэнком, но и ему он рассказал не всё. Нет, вероятно, на свете такого человека, перед которым он готов обнажить свою кровоточащую душу, которому готов был открыть все свои сомнения и угрызения совести. Грубость уже почти сорвалась с его языка… … но вместо этого он, неожиданно для самого себя, рассказал Рону всё о Сессиль. К тому мгновению, когда Эндрю закончил, бутылка почти опустела. Баксли присвистнул, окинул оценивающим взглядом практически пустую бутылку виски, выплеснул остатки напитка в бокал Эндрю и потянулся за новой порцией для себя. - Я слышал об этом в отделе, но думал, что всё это всего лишь чьи-то домыслы. Помню Сесиль: мы познакомились на каком-то корпоративе лет пять назад. Ох и ледяная штучка была! – он усмехнулся и отсалютовал Питерсу своим бокалом. – Я попробовал приударить за ней, но она сразу пресекла все попытки! Между вами что-то было? - Что? - Ну, вы встречались? - Нет, с чего ты взял? – рассказывать, что было время, когда он полагал, что расчётливая Сесиль – лучшая пара для него, Эндрю не стал. Рон покачал головой, словно отвечая не на вопрос напарника, а на собственные мысли. И, лишь заметив пристальный взгляд Эндрю, сказал: - Когда я приехал в отдел, хоть и по другим делам, парни всё мне рассказали. О, это стало громким делом: и это убийство, и ограбление прямо в стенах Бюро, ну и то, что ты после этого устроил. Ты же нарушил не один пункт Устава, - заметив изумлённо поднятые брови Питерса, он рассмеялся: - а ты думал, это останется в тайне? Тебе нужно благодарить наше начальство за лояльность и за то, что они не инициировали служебное расследование – уж они-то наверняка всё знали, раз ты оказался здесь. И тогда я подумал: наверняка она была его невестой, ведь только ради горячо любимого человека можно пойти на такое граничащее с безумием геройство! Эндрю усмехнулся. - Нет, ты ошибся. Она всего лишь была моим другом, но я не считаю зазорным рисковать собой ради справедливости для своих друзей. - Ну и идиот, - спокойно ответил Рон, потягивая виски. – Не думаю, чтобы она хотела, чтобы ты оказался там, где оказался. Если, конечно, она и впрямь была твоим другом. Лично я бы не хотел, чтобы мой друг так сильно рисковал собой – может быть, чтобы спасти мою жизнь, но уж точно не после моей смерти. Эндрю, как часто это бывало с Роном Баксли, не знал, злиться ему на этого странного человека или просто посмеяться и пропустить его слова мимо ушей. - А разве у тебя есть друзья? - Крайне мало, - уголком губ усмехнулся Рон, в упор глядя на Питерса, - но я полагаю, что мы станем друзьями. И я бы не хотел, чтобы ты рисковал – своей жизнью или своим спокойствием, или карьерой – ради меня. Считай это моим подарком на Рождество.

***

- Рождество – семейный праздник! – воскликнула Мередит, почти с яростью бросая вещи в чемодан. – Элли плакала мне в трубку, ведь это третье Рождество, когда я не дома! И Ник… - А что сказал бы Ник, если бы узнал, кем ты работаешь. На самом деле, - в комнате Брукс почти бесшумно появился Гаррет, и Кейт, Элиза и Кристина, ошеломлённо наблюдавшие за лихорадочными сборами Мередит, обернулись к нему. Мередит, уперев руки в бока, стиснув кулаки, смотрела на мужчину. – Мне кажется, случись это, то, что ты третий год не появляешься дома на Рождество, стало бы наименьшей из ваших проблем. На губах его играла странная усмешка, но держался он, как всегда, невозмутимо. - Да пошёл ты! Ползи на брюхе к своим хозяевам! Тебе придётся пристрелить меня, чтобы остановить! Он проигнорировал её выпад. - Это и твои хозяева тоже. Наши. И они по какой-то неизвестной мне причине дали тебе «добро» на увольнительную, - Гаррет был бывшим солдатом армии США и порой вворачивал армейские термины в свои речи. – Если бы пришлось, я бы тебя пристрелил, - он прищурился, - но это едва ли доставило бы мне удовольствие. У Мередит и остальных девушек отвисала челюсть, но, не дожидаясь вопросов, мужчина вышел вон из комнаты. - Вот это тебе повезло! – воскликнула Кристина. - Подумаешь, - протянула Элиза, направляясь вслед за Кречетом. – Ишь какие мы щепетильные: как праздники – так со своими детьми встречать, а как расстреливать людей направо и налево, так и рука не дрожит. И тебе не противно являться к своей семье после всего? В комнате повисла гнетущая тишина. С каждым днём наркотик брал всё больше власти над душой и телом Элизы; порой она совершенно не соображала, что говорила, её движения становились неловкими, действия – спонтанными и порой опасными, и, скрепя сердце, Гаррет выдавал ей теперь крошечную дозу наркотика и перед заданием, чтобы унять дрожь в руках и сконцентрировать её внимание. Маленький домик на окраине наполовину заброшенной сирийской деревни не раз уже сотрясали страшные ссоры. Вот и теперь Брукс рванулась вперёд, и быть бы снова громкому скандалу или, может быть, даже драке, но Кейт схватила Мередит за руку, ощутимо сжимая её. - Не стоит. Ты только потеряешь время, а самолёт ждать не будет. Ты ведь хочешь встретить с детьми Рождество? – в Америке до Рождества ещё оставалось три дня – как раз столько, сколько нужно было бы Мередит на дорогу. - Вот же сука! – выдохнула Брукс, несколько успокаиваясь и возвращаясь к своему чемодану. – Можно подумать, ей вообще есть до чего-то дело! Ей вообще плевать, где и как встречать праздники, да и вообще жить – лишь бы была доза! Она мрачно замолчала, продолжая паковать чемодан. Кейт вздохнула, привалившись к стене. С одной стороны, она завидовала Мередит: хоть ненадолго, но она покидала эту обитель порока и преступления, возвращалась в обычный мир, к своим родным, могла забыть о своей страшной работе. С другой стороны, Кейт осознавала, что даже если бы ей кто-то дал возможность вот так уехать на несколько дней с её семье, она бы не смогла спокойно, как ни в чём не бывало, смеяться, шутить и распаковывать подарки. И ещё ей отчаянно не хотелось, чтобы Мередит Брукс покинула её в это Рождество: из всех живущих в этом доме Мередит была ей ближе всех. Элизу мало что волновало, кроме наркотиков; Кристина, прибывшая сюда вместе с Вороной и, вероятно, считающая ту своей подругой, явно не разделяла пагубных пристрастий Элизы, и её состояние удручало Крис настолько, что она почти всё время была грустной и очень задумчивой. Гаррет… ну, он не был им ни другом, ни соратником; по мнению Кейт больше всего подошло бы слово «надзиратель», но, с другой стороны, он всё же заботился и об их безопасности, и о комфорте, насколько этого можно было желать в этой забытой Богом стране. Если Мередит уедет, Саммерс останется совсем одна. Конечно, она не рассчитывала на весёлое Рождество; больше того, это будет первый за несколько лет праздник, который она проведёт не в одиночестве. И всё же обществу Гаррета, Элизы и Крис она с удовольствием предпочла одну лишь жёсткую, острую на язык, но гораздо более добрую и человечную – насколько это было возможно при их роде деятельности – Мередит. Какое-то время в комнате не было больше звуков, кроме шороха тканей да тихого перезвона плечиков, когда Мередит сдёргивала с них одежду. Первой от оцепенения очнулась Кристина. - Я пойду сделаю тебе немного сандвичей и кофе в дорогу. Путь не близкий, и едва ли у вас будет время останавливаться на обед. - Спасибо, - бросила ей Мередит, но та вновь погрузилась в задумчивость и ничего не ответила. Она вышла, и, когда дверь приоткрылась, Кейт услышала голос Гаррета, заказывающего билеты на имя Мередит Брукс. - Мне жаль, что ты остаёшься с ними, - сказала Мередит, захлопывая чемодан. – Не лучшая компания для празднования Рождества. - Прошлое Рождество я встречала в Мадриде, одна, - заметила Кейт. Это были приятные воспоминания, ибо тогда она получила несколько дней отпуска и отправилась в Испанию как обычный турист, и видела её столицу не с высоты тёмной крыши, а во всём её великолепии. Тогда она чувствовала себя свободной и счастливой, но ощущение это минуло слишком уж быстро. - Я тоже. И безумно скучала по Нику и девочкам. Вообще-то, - она несколько понизила голос, - я даже не предполагала, что меня отпустят. Это был удар наугад, - Мередит несмело улыбнулась. - Ты молодец, что осмелилась. Но мне будет тебя не хватать. - Иди-ка сюда, - и Мередит, шагнув к Кейт, крепко обняла её. – Я скоро вернусь, - обещание и грусть звучали в её голосе. Тут дверь распахнулась, впуская Гаррета. Он на ходу натягивал привычную клетчатую рубашку и ухмыльнулся, увидев Мередит и Кейт. - Ну, что за слёзные прощания? Ты ведь вернёшься, самое большее, через неделю! - Спасибо, что напомнил, - сухо сказала Чайка, расцепляя сжимающие плечи Кейт руки и беря чемодан. – Ты всегда умеешь подбодрить. - Не благодари, - засмеялся он, разводя руками. Вопреки обыкновению, Гаррет подхватил багаж Мередит и прошествовал с ним на улицу. Брукс, коротко кивнув курившей в гостиной Элизе, взяла из рук Кристины пакет с сандвичами и ещё раз помахала Кейт. Дверь за нею и Гарретом захлопнулась, и минуту спустя послышался рёв мотора. Кейт не глядела в окно, но почти физически ощущала навалившееся вдруг одиночество. - Подумайте, какая щепетильность! – ядовито воскликнула Элиза. – О своих детях она печётся, а на задании не стесняется расстреливать чужих детей и их матерей! От слов напарницы Кейт содрогнулась. Переведя взгляд на столик перед Элизой, она заметила пустую упаковку из-под таблеток. Кристина проследила за её взглядом и нахмурилась, затем брезгливо, двумя пальцами подобрала картонку и вчиталась в название. - Эли! Это ещё что такое?! Если Гаррет узнает… - Да плевала я на него! – она небрежно стряхнула пепел прямо себе на колени. – Кто он такой? Всего лишь пёс на цепи. Он может лаять сколько угодно, но тронуть нас не посмеет. Мы и наши маленькие птахи, - Элиза почти нежно посмотрела на стоящие в углу в ожидании чистки винтовки, - слишком драгоценны, слишком сладко поём, чтобы по одному слову старика Кречета нас вышвырнули из конторы или что похуже. Он любит, чтобы его боялись, но повода у нас совсем нет. - Ну, пока мы здесь, мы полностью в его власти, - отрезала Кукушка, хмурясь. - Он обязан присматривать за нами, следить, чтобы у нас всего было в достатке, но он взял слишком много воли… - Довольно! – оборвала её Кейт. Слушать Элизу становилось невыносимо. Пусть Гаррет не слишком нравился ей своей заносчивостью и беспричинным непоколебимым осознанием своей правоты, он был тем, кто обеспечивал их быт и их безопасность, и точное выполнение всех заданий. Как и они, он был незаменимым винтиком в жестокой машине смерти; не станет его – и их существование окажется под угрозой. А чего меньше всего желала Кейт, с головой погрязнув в преступлениях, так это оказаться за решёткой благодаря чьим-нибудь самоуверенности и бунтарству. – Это в тебе говорят наркотики! – презрительно заявила она. – Ты прекрасно знаешь, что без Гаррета мы бы пропали. Нам нельзя поддерживать связь с внешним миром, нельзя выезжать самим в магазин или ещё куда-то, мы здесь как в тюрьме – но благодаря Гаррету мы всё ещё не в настоящей тюрьме. И я, в отличие от тебя, видимо, туда не собираюсь. А ты, если жизнь не мила, можешь и дальше испытывать судьбу, задираясь с Гарретом. Или для тебя секрет, что каждое наше слово, каждое движение отслеживается конторой? И запомни… - Кейт, Кейт! – рука Крис легла на локоть Кейт, останавливая, а мольба в голосе призывала замолчать. Похоже, что даже Элизу её вспышка несколько отрезвила, и теперь она медленно моргала, уставившись на Саммерс, что делало её похожей на сову. – Идём-ка! И она утянула Кейт за собой на кухню, крепко притворив за ними дверь. - Разве ты не можешь быть помягче? Она же говорит всё это под кайфом! - Не стоит защищать её, Крис. Она и тебя утянет за собой на дно. - Я не!.. - возмущённо воскликнула она. Кейт лишь отмахнулась. - Да не о наркотиках я. Мы все прекрасно знаем, что ты не употребляешь, но… Эли зарывается. Она играет с огнём и в главном офисе скоро об этом узнают, если ещё не знают. Ей давали дозу – до поры, но теперь она становится совсем неуправляемой. Сколько это продлится? И что они сделают с ней потом? – она сделала паузу, заметив, как Кристина содрогнулась. – Поначалу мне её было жаль, но теперь… Она сама вогнала себя в эту яму. - Ты не понимаешь… Она здесь уже три года, с самого начала. Никто бы не выдержал, - вступилась за подругу Кристина. Саммерс внутренне поёжилась. Что стало бы с нею, если бы она пробыла здесь столько? Но что-то подсказывало ей, что она лучше бы пустила себе пулю в лоб или перерезала вены, но не опускалась бы до того животного состояния, в котором теперь частенько пребывала Эли. С другой стороны, Кристина, кажется бывшая в Сирии столько же, ничего такого не употребляла, а держалась достаточно бодро для человека, которому приходилось сеять вокруг себя смерть и хаос. - Но ты-то ведь сносишь всё это безо всякого допинга, - не сумев скрыть ехидства, заявила Кейт. - Я год сидела на таблетках, - отрезала Кристина. – Я сумела отказаться от этого, но дорогой ценой. Поэтому я, наверное, лучше вас понимаю, через что проходит Эли. Только ей намного тяжелее. Если Кристина, приводя себя в пример, хотела защитить подругу и вызвать сочувствие Кейт, то у неё ничего не получилось. Наоборот, видя перед собой такой прекрасный образец самообладания и стойкости, Саммерс не испытывала никакой жалости к человеку, который позволил себе пасть на самое дно. Уверенная, что для себя она никогда ничего подобного не допустит, Кейт лишь пожала плечами. - Мне жаль это говорить, Крис, но долго терпеть это никто не будет, - на миг она замолчала, но потом добавила: - я не понаслышке знаю о том, как терпеливы бывают верхи, когда речь идёт о стоящем сотруднике… Они прощают одну ошибку, может, ещё одну… но бесконечно прощать её никто не будет. И ты должна быть готова ко всему. И не позволить им уничтожить заодно и тебя. Дни потекли ещё более тоскливо, чем прежде. Теперь, в отсутствие Мередит, которая словно умела вдохнуть душу в самый мрачный дом и в самую мрачную компанию, в небольшом домике установилась какая-то напряжённая тишина. Должно быть, ссора между девушками в день отъезда Чайки тоже сыграла свою роль, но теперь Кейт, Элиза и Кристина почти не говорили между собой, а с Гарретом – и того меньше. Кречета, впрочем, это не слишком трогало, Элиза упивалась своим дурманом, Кристина была поглощена волнением о подруге и мрачными предчувствиями, о которых как-то поведала Кейт; сама же Саммерс страдала от изнурительного безделья. В эти дни не было даже заданий, на которые она могла бы направить свою энергию, во что могла бы вложить свою злость, разочарование и тоску. Ей надоело читать книги, смотреть бессмысленные телешоу, слушать одну и ту же музыку по кругу. Каждый день она разбирала, чистила и смазывала свою винтовку, с небывалым усердием заботясь о бездействующем оружии. Но всё равно в сутках оставалось ещё слишком много часов, которые нечем было заполнить. Их общение с внешним миром было ограничено всегда, что, впрочем, Кейт вполне устраивало прежде: за пределами тесного преступного мирка у неё не было никого, с кем хотелось бы поддерживать связь. Разве что родители… им она и сейчас звонила пару раз в неделю по видео-связи, но не потому, что желала их общения, а чтобы успокоить их тревоги и узнать, что матери не стало хуже. И особенно тягостным это общение стало в эти предрождественские дни, когда даже воздух по ту сторону океана наполнен хвойным запахом и ожиданием чудес. Отец с матерью сокрушались, что Кейт не сможет вырваться с работы, чтобы провести рождественские праздники с родными, и девушка поддакивала им с жаром, странным даже для такой лживой особы, как она. В утро сочельника она пила кофе на кухне вместе с Кристиной, пока Элиза мучилась от страшной головной боли и ломоты во всём теле в своей комнате. Ни обезболивающие, которые дала ей Крис, ни холодные компрессы не спасали девушку – пемолин у неё закончился, а героин был спрятан в сейфе в комнате Гаррета, и не было никакой надежды, что Кречет даст хоть каплю наркотика, чтобы унять страшнейшую ломку Элизы. Не после грандиозного скандала, потрясшего этот дом вчера вечером. Тогда Гаррет заявил, что ему надоело выгораживать Элизу, уже неоднократно едва не срывавшую важные заказы, перед руководством «Блэк Бёрдз», и что он вот-вот отдаст её на суд Джека Хейма. Кристина и Кейт понимали, насколько страшной была эта угроза: Хейму, скорее всего, было плевать, что кто-то из его людей скатывается в пучину мрака и превращается в зависимое от наркотика животное, но что было для него действительно важно, так это чтобы заказы выполнялись в срок, точно и тихо. Ничем из этого Эли, когда-то непревзойдённый стрелок, безукоризненно выполнявший самые сложные задания, уже похвастаться не могла. И теперь её жизнь зависела лишь от терпения и милосердия Гаррета. Которые, похоже, были на исходе. Он возник на пороге кухни бесшумно, и обе девушки вздрогнули, заметив его. После вчерашней ссоры он был всё ещё мрачен, но сумел выдавить улыбку при виде своих подопечных. - Раз, два, - он дважды кивнул им и нахмурился. – А где же ваша подруга? Кейт стушевалась под грозным взглядом мужчины, но Кристина, как ни в чём не бывало, отхлебнула кофе и спокойно ответила: - У неё мигрень, видишь ли. Ужасная мигрень. - О, Крис, не рассказывай мне сказочки! – взревел Гаррет. – Знаю я, какая это у неё мигрень! А ведь для неё сегодня есть задание! Ох, как мне это осточертело! – и он ринулся прочь из кухни к закрытой двери в комнату Элизы. Девушки, забыв о кофе, побежали за ним. Никогда прежде они не видели Кречета в такой неописуемой ярости и на сей раз на самом деле боялись за Элизу. - Я говорила, нужно было достать для неё хоть какие-то таблетки! Хоть что-то! – в отчаянии шепнула Кристина Кейт. -С ума сошла?! – так же шёпотом возразила Саммерс. – Где мы, по-твоему, можем достать такие препараты? Да здесь на несколько миль вокруг нет аптеки, даже аспирин негде взять! Эли дура, она знала, что Гаррет не будет снабжать её наркотиком в таких дозах, в каких ей захочется! Они остановились на пороге спальни Элизы, не решаясь войти внутрь. Зрелище, открывшееся им, требовало от их сердец жёсткости и холодности; даже хладнокровные наёмные убийцы, они содрогнулись при виде своей подруги: Элиза скорчилась на кровати, подтянув ноги к груди, кожа её посерела и стала влажной от пота, глаза были прикрыты, словно даже слабый солнечный свет, просачивающийся между планками жалюзи, причинял девушке боль; всё тело её от макушки до пят мелко дрожало. Должно быть, когда Гаррет вошёл в её комнату, она попыталась повернуться к нему, и от того её поза казалась ещё более ломаной, неестественной. Кристина всхлипнула, но, бегло посмотрев на неё, Кейт заметила, что глаза её были сухими. Похоже, даже на Гаррета состояние Элизы произвело шокирующее впечатление; если он и хотел отчитать её или пригрозить ей, то все слова словно застряли у него в глотке. - Чего? – прошептала Элиза, взглянув на мужчину. – Пришёл полюбоваться? Я знаю… что у тебя есть доза, но ты… ты же будешь смеяться надо мной, но не сделаешь ничего, чтобы помочь. Гаррет неразборчиво выругался и вышел прочь из комнаты, не ответив на обвинение Элизы. - Она не в себе, ты же видишь, - пробормотала расстроенная Кристина. Кречет прислонился к стене и закрыл глаза. Было похоже, будто он вовсе не слышал слов девушки. - Нет, я слишком долго прятал её и не докладывал ни о чём начальству, - пробормотал он. – Я надеялся, что она образумится, и у меня не будет такой нужды… - мужчина помотал головой, всё так же не открывая глаз. – Я больше не могу это терпеть. Не имею права. Кейт! – крикнул он. Лицо его ожесточилось, глаза стали как две ледышки. – Ты выполнишь за Элизу это задание. Готовься. Выезжаем на закате. Когда они уселись в машину, Кречет был непривычно молчалив. Осторожно уложив свою «Барретт» на заднее сидение, Кейт тихо скользнула на переднее сидение рядом с водителем. На ней снова был тот балахон песочного цвета, что и в самую первую её вылазку в Сирии, а пластик и металл винтовки надёжно скрывался под песочной же лентой, из чего Кейт сделала вывод, что работать ей придётся где-то в пустыне. Гаррет молчал и молчал, ничего не рассказывая ей о задании, и девушка начала волноваться и злиться: она всегда желала знать, в чём суть её работы, где она должна находиться, чтобы подготовить себе пути и способы отхода. А сейчас её как будто везли на верную смерть. Поглядывая на своего сопровождающего, она сделала вывод, что он настолько погружён в свои мысли – вероятно, об Элизе – что стал рассеян и плохо сознавал, что делает. Благо, путь их лежал через полуразрушенные сёла и города, по пустынной местности, и не было опасности, что их заметят и уничтожат. Гаррет вёл машину интуитивно, почти наугад поворачивая в нужном месте, но каким-то чудесным образом им удалось не сбиться с пути даже когда стемнело, а Гаррет по обыкновению не зажёг фары. Пусть Кейт уже не раз совершала вот такие путешествия в полной тьме, сердце её всякий раз подпрыгивало в груди и билось тревожно, неровно до тех пор, пока машина не останавливалась. Через некоторое время Гаррет высадил Кейт на окраине какого-то небольшого и почти полностью погружённого во тьму посёлка. По большей части он был тих, лишь в одном доме звучали восточная музыка, взрывы смеха и громкие воинственные голоса, произносящие что-то на чужом языке – этот дом и освещён был ярче обычного. Пока Гаррет вёл девушку к стоящей неподалёку от этого дома проржавевшей и явно заброшенной водонапорной башне, Кейт сумела разглядеть два внедорожника и три пикапа, припаркованных у дома; все машины были неумело перекрашены в некое подобие камуфляжной расцветки, а на крыши двух из них кто-то взгромоздил пулемёты. В горле у Кейт пересохло: эти люди явно были бандитами, может быть, террористами, а ей ещё никогда не доводилось быть одной в таком опасном задании. Почему руководство, так идеально подбиравшее своим сотрудникам «дела» в полном соответствии с их психологией – ну, почти всегда – послало на это требующее полной собранности, уверенности и скорости задание Элизу? Наверняка им было известно о её пагубных пристрастиях. Или именно поэтому они и выбрали её – наркотики притупляют страх, заглушают голос инстинкта самосохранения, и Эли это задание показалось бы не сложнее детской игры и таким же забавным? В любом случае наркозависимость Вороны внесла в планы «Блэк Бёрдз» свои коррективы, и по гулко дребезжащим ступеням водонапорной башни поднималась не Ворона, а Синица. - Сейчас они празднуют и пьянствуют… - Пьянствуют? Это мусульмане-то? Гаррет хмыкнул. В темноте безлунной ночи Кейт почти не видела его, но ощущала близость сильного мужского тела, и это немного успокаивало. Но это ненадолго, она знала: разъяснив суть задачи, он уйдёт, засядет где-нибудь в укрытии со своей старой винтовкой с потёртым прикладом и множеством насечек – романтичным пережитком военного прошлого, чтобы прикрыть её в случае неудачи или опасности. Но ей отчаянно не хотелось сейчас оставаться одной, и Кейт готова была бы просить его не покидать её, если бы не знала, что это не сработает. - Всякое случается, Синица, - философски заметил он. – Но не это тебя должно волновать. Эта музыка нам на руку. Через полчаса, час максимум наружу выйдет человек в белой чалме с длинной чёрной бородой. Он и есть твоя цель. Если времени пройдёт больше, или прибавится машин, или он выйдет не один – уходи, поняла? - И будем считать задание проваленным? – недовольно шепнула Кейт. Несмотря ни на что, в азарте она забывала, что совершала преступления, и ей хотелось каждое задание выполнять идеально. - Отложенным на потом. Ты всё поняла? И никакой самодеятельности! - Поняла. А потом он ушёл. Кейт ощутила лишь подрагивание металла, пока Гаррет спускался – казалось, ночная тьма поглотила и металлический лязг ступенек. Девушка затаилась, прижав к плечу приклад винтовки, обнимая оружие ладонью, как руку старого друга. Низенький заборчик идеально скрывал её, отсутствие луны и звёзд на небосводе исключало опасность отблеска на оптическом прицеле, что делало её ещё незаметнее. Про себя девушку посетовала на то, что в спешке и смятении забыла каремат – ночи в Сирии зимой были холодны, и остывший металл неприятно холодил тело даже сквозь тёплый костюм. Время от времени Кейт поглядывала на часы, усердно присматриваясь к тонким стрелкам на циферблате. Музыка и смех в доме и не думали смолкать, лишь разгорались всё больше и больше; однажды она услышала резкий стрёкот автоматной очереди и едва не сбежала, размышляя, было ли это тем самым форс-мажором из инструкции, когда снайперу можно было покинуть засаду, чтобы сохранить свою жизнь. Но ничего подобного больше не повторялось, и мало-помалу сердцебиение девушки унялось, рука вновь окрепла, и недавние страхи показались Кейт глупыми и безосновательными. Люди выходили из дому и возвращались в него; мужчины с тёмными курчавыми бородами и резкими чертами лиц, но было среди них и две женщины, с ног до головы закутанные в чёрные одеяния. Прошло не меньше пятидесяти минут прежде чем нужный Кейт человек вышел наружу и остался один. Привычно сосчитав до десяти, Кейт нажала на спусковой крючок коротким твёрдым движением. Едва слышный посвист пули звучал для неё хорошо знакомой музыкой, и ей даже не нужно было смотреть, чтобы знать, что через миг человек упадёт замертво, награждённый сорока пятью граммами свинца. Быстро пошарив рукой справа от себя, Кейт нашла гильзу и сунула её в карман. Теперь ей нужно было пошевеливаться: в любое мгновение кто-то мог выйти из дому, а её укрытие было слишком близко к жертве, чтобы она могла расслабиться. Эти ребята, уж наверняка, не станут церемониться и допытываться, кто она и откуда, и допрос ФБР покажется Кейт слаще мёда по сравнению с их методами дознания и наказания. Она быстро, насколько это было возможно, чтобы ступени не громыхали под её шагами, сбежала с башни, даже не удосужившись спрятать винтовку в чехол. Под тёплой курткой спина стала мокрой от пота, рука Кейт нашла на поясе нож, уже однажды сослуживший ей хорошую службу, и стиснула его рукоять. Живой она не дастся. До машины Гаррета было около полукилометра – смешное расстояние, если бы, отбежав совсем недалеко, Кейт не услышала возбуждённый, горестный и злобный одновременно гомон с той стороны, куда недавно выстрелила. Девушка ускорила шаг; тяжёлая винтовка била её по ногам, не позволяя разогнаться как следует. Никогда ещё ей не приходилось удирать с места преступления так быстро, и никогда ещё ставки не были так высоки. Даже тогда на крыше… Она отмахнулась от опостылевшего воспоминания неожиданно легко: сейчас у неё были проблемы поважнее. Ей казалось, что она слышит чьи-то шаги позади. Юркнув за стену заброшенного дома, Кейт осторожно выглянула из-за угла, но никого не увидела. И снова она принялась бежать. В какое-то мгновение её одолел ужас: ей показалось, что она заблудилась в этом чужом селении, в этой кромешной тьме, и бежит не в ту сторону. Но, словно Гаррет почувствовал её страх – и впереди быстро, едва различимо мелькнул свет фонарика в условной последовательности. А спустя десять минут адского бега Кейт уже была в машине, и Кречет нажал на педаль газа. - Гони! Гони, прошу! - Тебя засекли? – серьёзно спросил он, игнорируя её просьбу. - Не думаю. Но они заметили, что убили… их командира, я полагаю? – здесь, в Сирии, Кейт даже не знала, на кого охотится. Да и было ли ей до этого дело теперь? – И они захотят найти убийцу. - И у них будут все улики против правительственных войск. - Вот как? Это очень мило, безусловно, и, может быть, раз уж я сегодня сражалась на стороне правительства, мне скостят пару-тройку лет? – ехидно спросила она. – Пожалуйста, быстрее! - Если ты хочешь, чтобы рёв мотора указал им направление – пожалуйста! Но я всё же предпочёл бы осторожность скорости. Обессилено откинувшись на спинку сидения, Кейт оставила на откуп Гаррету заботу об их безопасности. Ещё раз взглянув на часы, она увидела, что две стрелки сошлись на отметке «12». Горькая улыбка тронула её губы: - С Рождеством, Кейт Саммерс, - едва слышно прошептала она. Убить в такой светлый праздник – величайший из грехов. И, хоть Кейт не отличалась богобоязненностью, в душе её поселилась уверенность, что этот её проступок не останется без наказания – в этом мире или в ином.