Пустые мечты

Франческо Руссо много лет занимался торговлей на бывшей территории Греции, принадлежавшей ныне Османской Империи. Но и своих корней не забывал. Во Флоренции его всегда ждали многочисленные родственники и друзья, многие из которых приходились ему деловыми партнерами. Собственную же семью он создал на греческой земле. Одиннадцать лет назад он женился на молодой гречанке по имени Кинтия. И она вместе с их пятилетним сыном Пьетро также присутствовала на корабле. Если бывают на свете создания, вечно юные душой, из которых никакие печали, никакие заботы не способны вытравить их ветреного детства, то Кинтия принадлежала как раз к их числу. Она покоряла своей искренней теплотой, добродушием, беспечной веселостью. В ней чувствовалась наивность, удивительная для женщины ее уже не столь нежного возраста. Она несказанно обрадовалась тому, что во время этого долгого плавания ей составит компанию хотя бы одна представительница ее пола, и она сразу потянулась к Нигяр. -Мы непременно станем с тобой подругами, - заявила Кинтия в первый же день их знакомства, и с того момента держала себя с Нигяр так, будто они уже и есть подруги. Много времени они проводили вместе, присматривая за детьми, которые носились друг за дружкой или играли на полу в каюте. Всегда вдвоем женщины занимались стиркой на палубе, и их голоса и заливистый смех госпожи Руссо неизменно привлекали внимание экипажа и прогуливающихся пассажиров. Но женщины будто и не замечали этого, увлеченные своим делом и веселой болтовней. Кинтия неплохо владела турецким. Она часто расспрашивала Нигяр о жизни турчанок, о том, как они уживаются в гаремах, какие носят наряды, когда сидят дома, а какие - когда выходят на улицу, что они едят и пьют, как прихорашиваются, какие у них существуют занятия и развлечения. Нигяр, конечно, умалчивала о том, что служила прежде калфой во дворце султана. По легенде они с Ибрагимом были мужем и женой, обычной семьей, отправившейся в путешествие в поисках лучшей жизни. Нигяр избегала говорить о своем прошлом, на любые вопросы о нем отвечала коротко, без лишних подробностей и старалась перевести разговор на другую тему. Будь Кинтия более прозорливой, она бы почувствовала, что ее новая подруга скрытничает. Сама же Кинтия могла часами рассказывать о себе, вспоминая свою счастливую юность под родительским крылом, свое знакомство с Франческо, его долгие ухаживания, и как однажды она поняла, что влюблена в него, об их пышной свадьбе, об их первенце Франческо Младшем. Самым горьким событием в ее жизни явилась его смерть от оспы несколько лет назад. Рассказывая об этом, она вдруг расплакалась и остаток дня не могла успокоиться. Кроме этого случая, она почти всегда пребывала в спокойном или даже слегка приподнятом настроении. Она имела привычку брать Нигяр под локоток или обнимать за талию, когда они прогуливались по палубе. Подобное обхождение с почти еще чужим человеком сперва удивляло Нигяр и приводило в растерянность. Но узнав Кинтию лучше, она прониклась к ней симпатией и доверием, и эта ласковая фамильярность стала казаться ей естественной и по-своему приятной. -Кинтия, почему твой муж решил вдруг перевезти вас во Флоренцию? - спросила однажды Нигяр. -Франческо намерен жить теперь там. Как знать, может, мы больше вообще не поедем никогда на мою родину, - задумчиво ответила Кинтия. -Но я слышала, что у господина Руссо весьма неплохо там идут дела, торговля процветает. И он вдруг захотел все это бросить? - удивилась Нигяр. -О, я в этом, право, ничего не смыслю. Наверное, ты права, дорогая. Едва ли он все бросит. Явно смутившись, Кинтия опустила глаза и чуть заметно покраснела. Нигяр показалось очень странным, что жена имеет столь смутное представление о планах на будущее, которые строит ее супруг. Должно быть, существуют какие-то обстоятельства в жизни семьи Руссо, о которых Кинтия умалчивает. Впрочем, подумала Нигяр, это не ее дело. Ей ли влезать в чужие тайны, в то время, когда у нее столько собственных? -Вы с Пьетро познакомитесь, наконец, с родными господина Руссо, - сказала она, чтобы прервать возникшее на несколько секунд неловкое молчание. -Я много раз говорила Франческо, что хочу увидеть его Флоренцию, его родителей, его друзей, - Кинтия оживилась. - Но теперь вот думаю: а что если мне там не понравится? Что если я захочу обратно, в то время, как обратно дороги нет? А тебя, дорогая, не пугает эта неизвестность? Нигяр подумала о том, что еще недавно была замужем за человеком, который считал ее врагом, должна была уехать с ним в Теке, надолго расстаться с дочерью. И вот теперь, когда она свободна от этих уз, ее дочь с ней рядом, и никто не намерен их разлучать, пугало ли ее будущее? Во всяком случае, оно казалось куда лучше того, что ожидало ее прежде. Ну а Флоренция для нее, болгарки по происхождению, едва ли была более чужой, чем когда-то Стамбул. -Ты напрасно переживаешь, Кинтия, - сказала она. - Привыкнуть можно почти ко всему. -Ты всегда невозмутима и ничего не боишься. К тому же ты мудрая женщина, Нигяр. И очень добра. Что бы я без тебя здесь делала? Твоему мужу повезло иметь такую жену. Он, должно быть, очень тебя любит. Я бы на его месте души в тебе не чаяла. Эти слова о муже, который на самом деле ей даже и не муж, словно резанули ее по сердцу. Ах, если бы он ее любил! Но он, должно быть, никогда ее не любил. Его любовь принадлежала одной лишь Хатидже-Султан. Когда-то он сам дал ей это понять. И вот теперь, когда Хатидже-Султан больше не стоит между ними, он по-прежнему к ней, Нигяр, равнодушен. И если бы их не связывал общий ребенок, она, должно быть, никогда бы его больше не увидела. Впрочем, с его безразличием она давно смирилась, и ни к чему ей снова питать напрасные надежды. Они с Эсманур жили в отдельной маленькой каюте. Иногда с ними ночевал Пьетро - тихий, улыбчивый мальчик, очень привязавшийся к Эсманур. Ибрагим, Нико и Манолис жили вместе в соседней каюте. По вечерам часть экипажа и некоторые из пассажиров собирались в просторном помещении за праздными разговорами и игрой в карты. Пассажиров, не считая Ибрагима с его семьей, было всего несколько человек - молодых мужчин. Все они были молчаливы и угрюмы. Изредка они общались между собой или с членами экипажа, но в основном держались особняком. Среди помощников капитана существовал тесный круг лиц, особо к нему приближенных, в общении с которыми он проводил свободное время. Ибрагим и Нико тоже почти сразу сблизились с Франческо. Бывало, он приглашал их в свою каюту, где они беседовали наедине. Капитан вспоминал забавные случаи из морской жизни, в каких передрягах ему случалось бывать, как он из них выпутывался. Как-то раз он спросил Ибрагима напрямик: -У тебя или у кого-то из твоей семьи возникли неприятности на османской земле? С чего бы иначе тебе, мусульманину, увозить семью в христианскую страну? -Неприятности... - задумчиво произнес Ибрагим. - Можно назвать это так, капитан. Но я бы не хотел о них говорить. -Не буду настаивать. Впрочем, если ты переживаешь за сохранность своей тайны, то напрасно. У нас тут у многих есть кой-какие проблемы с законами... того или иного государства. -Дело в том, что моя тайна касается не только меня. Я заберу ее с собой в могилу. -Это твое право. Каждый имеет право похоронить свое прошлое, если, конечно, сумеет. Среди помощников Франческо особенно выделялся один испанец, высокий, могучий, устрашающего вида, прозванный Соколом за острое зрение и, по слухам, меткую стрельбу из лука. Франческо как-то раз рассказывал о нем Ибрагиму и Нико: -Он попал в заварушку в одном кабаке у себя на родине. И его бы там порешили, если бы я и мои люди не оказались рядом в нужный момент. Я к тому времени немного знал его понаслышке. Конечно, это все было небескорыстно. Я чрезвычайно ценю полезных людей, и у меня глаз на них наметан. Сокол с тех пор считает, что я спас ему жизнь. А он умеет быть благодарным. Он служит мне верой и правдой уже много лет, и сам готов за меня умереть. И, как вы можете догадаться по его виду, равных ему не найти в любой драке, в любом бою. Он не раз успел это продемонстрировать. Плаванье по Средиземному морю, знаете ли, не самое безопасное занятие для торговцев... Преданность - это ценнейшее качество, Ибрагим. И самое редкое. Пожалуй, Сокол - единственный человек на свете, к которому я питаю безграничное доверие, в котором я уверен, как в самом себе. Ибрагим подумал о том, что и ему случалось спасать жизнь, и в его судьбе доверие и преданность имели великое значение. Но больше не было ни того доверия, ни той преданности, и размышлять об этом вовсе не хотелось. Ибрагим не забыл о разговоре с долговязым парнем накануне отъезда. Этого парня он частенько видел теперь среди матросов. Его настоящего имени никто не помнил, его называли Длинный. Он был самым молодым в экипаже, и выполнял самую грязную работу. Он больше не пытался заговорить с Ибрагимом. А если случайно сталкивался с ним на палубе, то проходил мимо, даже не взглянув на него. Иногда это немного беспокоило Ибрагима. Пожалуй, было бы лучше, если бы все объяснилось. Но в сущности ему и самому не хотелось к этому возвращаться. Хотелось счесть это недоразумением и сделать вид, что никакого разговора и не было. Впрочем, наибольшее недоверие у Ибрагима вызывал другой член экипажа - тот самый, который попытался воспрепятствовать принятию его с семьей в число пассажиров. Это был грек по имени Агатон. Ни разу больше Ибрагим не видел его неприязненного взгляда. Напротив, он держался весьма любезно, слащаво улыбался, приветливо заговаривал. За всем этим чувствовалась какая-то неискренность, скользкость. Порой Ибрагиму казалось, что этот неприятный тип как будто наблюдает за ним исподтишка, как будто выслеживает его, старается выведать, что он за человек. Быть может, он так подозрителен ко всем чужакам. Капитан говорил, что в своем деле он мастер, и отзывался о нем только хорошо. Но особого расположения к нему со стороны Франческо Ибрагим не заметил. Один случай весьма разозлил Ибрагима, окончательно определив его враждебное отношение к Агатону. Нигяр тогда развешивала белье на открытом воздухе. Ибрагим вышел на палубу, ведя за руку Эсманур, и увидел Агатона, стоявшего чуть поодаль, облокотившись о борт корабля, и наблюдающего за женщиной. Разгоряченная жарким солнцем и работой, с закатанными рукавами, выбившимися из под платка прядями волос, она, проворно двигаясь, то наклонялась к корзине с бельем, то тянулась к веревкам, закрепленным чуть выше уровня глаз, еще не успев заметить затаившегося в стороне помощника капитана. В его взгляде угадывалось неприкрытое вожделение. Ибрагим даже опешил от такого нахальства - смотреть подобным образом на чужую жену! Первым его порывом было подойти и съездить мерзавцу по лицу. Но, наученный в Мистре горьким опытом, он сдержался. Впрочем, Агатон увидел его боковым зрением и поспешно ретировался, сделав вид, что не заметил. Уж не замыслил ли он чего дурного, насторожился Ибрагим. Но тут же решил, что едва ли он осмелится.