Пустые мечты

Всю ночь Ибрагим пробыл у постели Нигяр, до подбородка укрытой теплым одеялом, прислушиваясь к ее дыханию. Ему вспомнились те дни, когда он еще был хранителем покоев у новоиспеченного султана Сулеймана. Нигяр-калфа докладывала ему обо всем, что происходило в гареме. Его немного забавлял ее пугливый взгляд, дрожащий голос. Отчего она перед ним так робела? Впрочем, он нарочно держался с ней строго. Со слугами нельзя давать слабину, иначе как добиться послушания и беспрекословного подчинения? Однажды он едва ее не убил. Он был тогда не в себе. Отравили любимицу султана, которая вдобавок была беременна. И он получил от Сулеймана гневный нагоняй. Как же отвратительно он себя чувствовал каждый раз, когда с ним обращались, будто с нашкодившим котенком! Какая же в нем закипала ярость! Но он не смел ее показывать перед своим могущественным обидчиком. В тот раз он выплеснул ее на несчастную служанку, не раз грубо ударив ее о стену в коридоре. Ему самому потом стало жаль ее. Напрасно он так погорячился. Но впрочем, решил он, не хватало ему еще мучиться виной перед какой-то рабыней. Стараясь доказать самому себе, что он выше подобных переживаний, он даже стал вести себя с ней суровей, чем прежде. А в ответ была все та же покорность, и ни малейшей обиды, враждебности. Конечно, она бы и не осмелилась выказать ему что-то подобное, но он чувствовал, что она питает к нему искреннюю приязнь. Да и она ему нравилась - своей сообразительностью, ловкостью, добродушным нравом. Она была самой умелой калфой в гареме, и к тому же весьма хорошенькой. Когда она стояла перед ним, потупив красивые миндалевидные глаза и вздрагивала каждый раз, как он повысит голос, ему неизменно хотелось притянуть ее к себе, ощутить искушающую близость ее тела. Его соблазняли ее небольшие, округлые груди, и ему приходилось делать над собой усилие, чтобы не заглядывать в лиф ее платья. Она, сама о том не подозревая, задевала самые нежные струны его естества. Иногда он позволял себе с с ней лишнее: то прикасался к ее личику, то бесцеремонно хватал за плечо. В нем говорило вполне заурядное, земное желание - обладать привлекающей его женщиной. Но смешанное с презрением к ней, ведь кто она была такая? Рабыня, приобретенная для гарема. В его глазах она была все равно, что никто и ничто. Так же, как и он сам когда-то. Он тешил себя убеждением, что, став другом и соратником повелителя, он больше не ровня жалким рабам, но до конца ли он в это верил? Его так и не покинуло сознание своего рабского положения. И он всеми силами стремился возвыситься над всем этим сбродом, привозимым с невольничьих рынков, и стать равным своим господам, с которыми ел и пил, к которым был близок, словно входил в их семью. Все же он не находил ничего для себя зазорного в том, чтобы вожделеть какую-нибудь незначительную рабыню. Ведь это всего лишь влечение плоти, но не души, не сердца. А душой и сердцем он тянулся к прелестной сестре падишаха. Однажды, играя на скрипке, он заметил, как Хатидже-Султан смотрит на него со своего балкона. Ее взгляд, полный восторга и обожания, взгляд недоступной принцессы, предназначенный именно ему, Ибрагиму из Парги, а не какому-нибудь высокородному бею или паше, словно все перевернул у него внутри, воспламенил в нем чувства, заставляющие воспарить душой над суетной обыденностью. Так родилась их тайная любовь, много месяцев подряд кружившая ему голову, запретная любовь, которой он томился и упивался, уверенный, что султан никогда не отдаст ему в жены свою сестру. Он мог лишь изредка встречаться с ней в парке, переглядываться на балконе, передавать ей короткие записочки через Гюльфем, ее приближенную. Ее трепетная влюбленность внушала ему ощущение, будто он достоин этой женщины, дарила пленительную иллюзию собственной принадлежности к ее миру - миру избранных, благородных, всесильных. Он восхищался ее утонченной красотой, кротким нравом. Она казалась ему слишком чистой и ранимой, слишком совершенной для этой мрачной действительности, в которой каким-то чудом существовала, не отравленная ею, незапятнанная. Она была его несбыточной мечтой, пока, вопреки всем ожиданиям, султан не объявил об их предстоящей свадьбе. То, о чем он прежде лишь грезил, вдруг явилось реальностью, наполнив его сознанием триумфа, чувством, будто покорил некую вершину. Она стала его женой. Пыл его безнадежной влюбленности сменился счастливым удовлетворением. Как-то раз он встретил возле своего кабинета в Топкапы плачущую Нигяр-калфу. Ему захотелось утешить ее, осушить ее слезы, защитить от обидчика, который их вызвал. Он ласково заговорил с ней. Каково же было его изумление, когда она вдруг потянулась к нему за поцелуем! Но он сразу пресек эту непозволительную вольность - оттолкнул девушку и сурово на нее прикрикнул. Она очень смутилась и убежала. А он остался стоять в раздумье: неужто она испытывала к нему нечто большее, нечто иное, чем просто некую симпатию? В таком случае следовало бы держать ее от себя подальше, чтобы она поскорей выкинула из головы эту блажь. Но он не мог отказаться от такой толковой осведомительницы и помощницы, поэтому не стал ничего менять, лишь велел ей забыть о произошедшем между ними, будто ничего и не было. Он не хотел себе в том сознаваться, но ему был приятен ее интерес к нему, совсем как будто не девичий, а страстный интерес женщины, уже искушенной в любви, хотя мужчин она не знала, как и все многочисленные наложницы падишаха, к которым он ни разу не притрагивался, чьи красота и молодость пропадали понапрасну. После того несостоявшегося поцелуя Ибрагим пребывал в некой уверенности, будто владеет сердцем и мыслями Нигяр. И когда главный евнух сообщил ему, что она тайно встречалась в парке с художником из Крыма и получила от него записку, быть может, любовную, сперва не поверил Сюмбюлю-аге. А убедившись, что сказанное им - правда, пришел в ярость, словно увидел в этом измену себе самому. В нем вдруг взыграло чувство собственника, хоть он и понимал, что нелепо столь лично воспринимать ее проступок, ведь эта женщина ему не принадлежала. Но оказалось, что записка адресована другой особе, а Нигяр лишь должна была ее передать. Он испытал облегчение и как-то сразу успокоился. Когда Хатидже ожидала своего первенца, Валиде распорядилась перевести Нигяр-калфу к ней во дворец, чтобы за всем там присматривать, так как весьма доверяла ее опыту. Узнав об этом, Ибрагим едва смог скрыть свое волнение от жены, об этом ему сообщившей, и от самой Нигяр, при этом присутствовавшей. Он и сам не вполне понимал, отчего так разволновался, но его радовало, что эта служанка принадлежит теперь его дому и будет у него под рукой. Хатидже родила ему сына, но стала чересчур тревожиться - за ребенка, за него самого, всюду ей мерещились какие-то опасности, и он не знал, как сладить с ее страхами, скорее, надуманными, чем реальными. Однажды она заподозрила его в супружеской измене и, не разобравшись, в сердцах напомнила ему о разнице их положений и о том, что его долг - служить ей. А он перед ней был невинен, и смог оправдаться. Но слова ее забыть не смог. Прежде он верил, что любовь вознесла их над всеми условностями, сделала равными. В этой любви он находил убежище от гнетущего ощущения своих рабских оков. Но выходило, что он обманывался, что Хатидже всегда помнила, кто она, и кто он, что ее любовь на самом деле - унижающая любовь госпожи к своему слуге. Ему казалось, будто он прозрел, будто очнулся от сладкого наваждения и очутился на руинах своего прежнего мира. Любовь жены, ее нежность, ее ласки больше не согревали его душу, не имели над ним былой власти. И он ничем не мог унять боль разочарования, отныне его не покидавшую. Вдобавок вскоре на их семью обрушилось страшное несчастье. Хатидже уснула, когда кормила ребенка, и придавила его. Младенец задохнулся. Хатидже пыталась наложить на себя руки, но ее спасли. Валиде увезла ее в Эдирне, а Ибрагим остался в их дворце, наедине с горем утраты своего первенца. Как-то вечером его разбудило мягкое прикосновение. Он резко приподнялся на кровати и схватил за руку того, кто лишь пытался накрыть его одеялом. Это была Нигяр. Но не такая, какой он привык ее видеть - в этой невзрачной форме калфы, с этим головным убором - знаком ее презренного статуса. Она была в сорочке с накинутым на плечи платком, с распущенными волосами. Не служанку он видел перед собой, а женщину - создание, наделенное непостижимыми чарами, способное свести с ума, сулящее сиюминутный рай. Он уступил внезапному порыву и положил ее в свою постель. В ее объятиях он словно исцелился от тягостной душевной боли, забыл о своих невзгодах, отдавшись скоротечному блаженству. Проснувшись ближе к утру, он с ужасом осознал всю серьезность случившегося. Какие беды свалятся ему на голову, если о его неверности станет известно! Он приказал Нигяр молчать об этой ночи и незамедлительно вернуться в Топкапы. Когда она покинула его спальню, он схватил попавшуюся на глаза сорочку Хатидже и вдохнул ее аромат, чтобы вызвать сладостные воспоминания о жене, оживить чувства к ней и, тем самым, вытеснить впечатления ночи, проведенной с другой женщиной. Но он не ощутил желаемого всплеска чувств, даже не смог понять, любит ли еще жену. Его мысли упрямо возвращались к Нигяр, ее жгучим прикосновениям, ее телу, трепещущему в его объятиях. Он всеми силами старался стереть из памяти этот образ. Если бы мог, он выслал бы Нигяр не только из своего дворца, но и из Топкапы, в старый дворец, где ей подобрали бы жениха, чтобы больше никогда ее не видеть, хотя она на коленях, со слезами молила его этого не делать, не выдавать ее замуж. В тот момент в нем что-то будто дрогнуло, ее страдание в нем самом отозвалось мукой. Но он остался непреклонен. Однако вмешалась Хюррем-Султан и добилась, чтобы Нигяр никуда не высылали. Ему пришлось с этим смириться. Вернувшись домой после очередного похода, он снова увидел эту женщину у себя во дворце: Хатидже вздумалось взять ее к себе в услужение. Сколько же она доставила ему хлопот! Без конца путалась у него под ногами! Или же ему так чудилось, потому что она была для него живым напоминанием о совершенной ошибке, постыдной слабости, и это действовало ему на нервы? Она приводила его в бешенство своим излишним вниманием, своей заботой, которая когда-то была ему приятна, теперь же казалась неуместной. Он грубо отчитал ее за такую навязчивость. А после этого она едва не выбросилась с балкона. Но он вовремя успел ее схватить. Он тогда за нее испугался и понял, что испытывает к ней более сильные чувства, чем ему бы хотелось. Его раздражало, выводило из себя, что какая-то ничтожная рабыня возымела над ним некое влияние, и у него не получается выкинуть ее из головы. Если он не мог самого себя убедить в том, что она ему безразлична, то с рассчитанной жестокостью внушал это ей, выказывая свое пренебрежение к ней и выливая на нее свою злость. Он решил, что следует выдать ее замуж, чтобы устроить ее жизнь и, в то же время, избавиться от нее. Однако все тянул с этим. То ли потому, что не знал, как приступить к задуманному, то ли потому что внутренне противился перспективе ее замужества. Но Хатидже подтолкнула его к действию. Она сама изъявила желание выдать Нигяр замуж за Матракчи. Ибрагим, не теряя времени, сообщил другу о его предстоящей женитьбе, довольный тем, что эта проблема больше не будет его тяготить. Вскоре на торжестве по случаю обрезания сыновей султана некто неизвестный выстрелил в Ибрагима отравленной стрелой. Его увезли на целебные источники. Первой, кого он увидел, очнувшись там, была Нигяр, склонившаяся над ним. Ее заплаканное лицо сияло радостью, любовью - не той любовью, которая ревниво жаждет обладать, которая носит маску страдания, потому что не знает довольства, а любовью кроткой, ничего не требующей, которая светит и греет, пока не истратит свое тепло. И эта любовь принадлежала ему. Эта женщина им жила, им дышала. Позднее, вернувшись уже в свой дворец, он понял, что не готов отдать ее другому мужчине. Поразмыслив, он нашел способ, как заполучить ее себе, сохранив это в тайне. Он велел Матракчи развестись с ней сразу после свадебных церемоний, но создавать при этом видимость брака. Он купил для нее дом - там они и встречались. В этом доме, без снующих всюду слуг, наблюдающих глаз, незримых рамок, в которые он вынужден был ставить свое поведение в собственном дворце, ему было легко и свободно. Он порядком уставал от извечного беспокойства жены, ее неутолимой потребности в нем, в его любви. Нигяр ему не нужно было доказывать свою любовь. Она была счастлива уже тем, что он приходил, чтобы провести с ней несколько часов, в которых для нее словно бы заключался весь смысл существования. Его внимание, его ласку она принимала как дар, не претендуя на владение его мыслями, сердцем. А он и сам не желал отводить ей излишне значимое место в своей жизни, сдерживаемый какой-то внутренней преградой к тому, чтобы с головой окунуться в свои чувства. Быть может, он, как и его жена, не мог забыть, кто он таков, и кто его любовница, и потому даже в этих сокровенных отношениях намеренно ставил себя господином над ней - не равноправной возлюбленной, а принадлежащей ему женщиной, предназначенной для его произвола. Впрочем, он обращался с ней нежно, и ему доставляло удовольствие видеть, как она расцветает в его руках, как преображает ее любовь, возымевшая отклик: всегда улыбчивое личико, горящий взгляд и что-то неуловимо-влекущее во всем ее существе, от чего у него перехватывало дыхание. Она была послушна ему во всем и совсем непохожа на требовательную, меланхоличную Хатидже, более живая, более чувственная, чем та. Он предпочитал растрачивать свой любовный пыл именно в ее объятиях, заметно охладев к жене. Каждый раз он с неохотой покидал любовницу, жалея, что нельзя подольше понежиться у камина, обнимая ее за плечи и ощущая, как ее горячие ладони скользят по его груди. В такие минуты ему представлялось, что больше нет этого неумолимого долга, который держит его в тисках, с тех пор, как он очутился под крылом султаната, будто здесь он укрылся от всякой власти над собой и обрел истинное умиротворение, обрел себя настоящего и частичку той жизни, которую у него отняли, дав другое имя, другую судьбу, той жизни, которую он мог бы строить самостоятельно. И женщину, разделявшую с ним эти мгновения, он видел своей спутницей в той иллюзорной жизни, в своих смутных, несмелых мечтах. Он несколько лет поддерживал связь с Нигяр. Но, узнав, что жена организовала слежку за ним, решил временно прекратить ее. Хатидже упрекала его в равнодушии, донимала подозрениями. И в какой-то момент он понял, что ее терпение не безгранично, что он играет с огнем, ведь она в силах разрушить его благополучие, если этого пожелает и найдет для этого основания. Однажды на глаза ему попалась шкатулка с милыми безделушками и украшениями, которые он когда-то дарил ей. Она так долго их хранила! Он вдруг ощутил себя перед ней виноватым. Ведь эта женщина по-прежнему его безумно, беззаветно любит. За что же он ее так мучит? Та застарелая обида на ее слова, брошенные в порыве ревности, в его глазах померкла перед собственным прегрешением - изменой, предательством их великой любви, ради которой он когда-то готов был на немыслимые жертвы. Воспоминания о тех далеких днях, о горьком разочаровании, страдании раненой гордости явились так отчетливо, что он как будто заново все прочувствовал, и это отдалось в нем такой болью, что слезы навернулись на глаза. Он осознал, что должен превозмочь свою боль, усмирить гордыню и простить жену, что любовь к ней, которая прежде вдохновляла его, переполняла восторгом, не могла вот так угаснуть. Он мысленно погрузился в прошлое, в период их тайных свиданий в садах Топкапы и безоблачного счастья первых месяцев семейной жизни, и загорелся вновь теми впечатлениями. Его увлечение другой женщиной уже виделось ему неким святотатством. Он отдавал себе отчет в том, что с Хатидже неразрывно связано его будущее. Предавая ее, он предает свой единственный путь в этой жизни. И ради чего? Ради преступной связи с какой-то рабыней! Быть может, порой он верил, что испытывает к ней любовь. Но теперь понимал, как нелепо было считать любовью безрассудную страсть к созданию, на которое ему следовало бы смотреть, как на пустое место. Собравшись покончить со своей интрижкой, он все же не хотел бросать любовницу на произвол судьбы. Он распорядился, чтобы ее отправили к его родным в Семендере. А сам отлучился на несколько месяцев из Стамбула по делам государства. Вернувшись, он обнаружил, что Нигяр не уехала. И к тому же она ждала ребенка. Когда-то он мечтал о ребенке от этой женщины - о маленькой девочке, похожей на нее. Но он не задумывался об этом всерьез. Возможно, даже несколько опасался такого поворота событий, ведь это повлекло бы за собой немало сложностей. Не столько сама ее беременность привела его в ужас, сколько то, что она длительно ее таила от него, дотянув до крайности - ее положение стало уже весьма заметно, и чудо, что никто в Топкапы о нем не догадывался благодаря ее просторным платьям. Вместе с растерянностью, гневом на нее за эту опрометчивость, страхом перед последствиями ее своевольного поступка его охватило внезапное волнение. Это нерожденное дитя вызывало у него и любопытство, и трепет предвкушения, и тревожное предчувствие чего-то рокового. Несмотря на его старания скрыть свою былую связь с Нигяр и ее беременность, об этих скандальных обстоятельствах вскоре узнали многие лица, в том числе самые значимые в его жизни люди - Сулейман и Хатидже. Оскорбленная жена намеревалась развестись. Положение Ибрагима, еще недавно слывшее нерушимым, стало неопределенным. Он отправился в поход против персов, имея потаенную цель - погибнуть в бою, впрочем, еще не приняв твердого решения относительно своей участи. Каждую свободную минуту, стоило ему отвлечься от военных планов, он уносился мыслями так далеко, что порой не замечал происходящего вокруг. Он тосковал по Хатидже. Он так привык к ее любви, которая всюду как будто незримо следовала за ним, подобно молитвенным силам, что уже воспринимал ее, как что-то само собой разумеющееся, неотъемлемое, нескончаемое. И теперь не мог смириться с тем, что лишился этого, что женщина, в которой заключались все его чаяния, отвернулась от него, потеряна для него. Однажды он и его воины попали в засаду, устроенную неприятелем. Ибрагим замер, окруженный проливающими кровь своими и вражескими бойцами, ожидая, когда его настигнет смерть. Но вдруг перед ним возникло видение - прекрасная, хрупкая Хатидже, смотрящая на него с укором и мольбой. Ему будто открылось вновь то, что он в глубине души и так знал: есть другой выход! Эта женщина любит его, несмотря ни на что. Она простит его. И он не имеет права ее покинуть, ведь в нем одном вся ее жизнь. Он вышел из оцепенения и принялся неистово рубить врагов. Из этого похода он вернулся невредимым и с победой. Хатидже недолго смогла противиться своей неодолимой тяге к мужу и его настойчивым ухаживаниям. Она готова была стерпеть унижение, лишь бы он снова окутал ее своей нежностью и любовью. Их отношения словно обрели вторую жизнь. В них даже, быть может, впервые за весь период их брака, появилась некая гармония, способность слышать и понимать друг друга. Ибрагиму сообщили, что ребенок Нигяр родился мертвым. Ему почудился в этом некий знак судьбы, подтверждавший, что все, связывавшее его с Нигяр - лишь тлен, пустое заблуждение. И мечтам, когда-то туманившим его разум в их уютном доме, нет места в настоящем. Он считал себя одного ответственным за все случившееся с ними обоими и терзался виной перед Нигяр, которая, утратив доброе имя, потеряв ребенка, оставшись в одиночестве со своими бедами, пострадала куда более него. Он хотел бы освободить свою совесть от этого груза, полагая, что ему не пристало излишне переживать о бывшей любовнице. До ее проблем ему, в сущности, должно быть столь же мало дела, сколь до проблем любой из неисчислимых рабынь гарема. Он предпочел бы забыть ее и ничего к ней не испытывать, но все же у него осталось к ней некое чувство, приводившее его в волнение при навязчивых воспоминаниях о том, что между ними было, заставлявшее внутренне вздрагивать при упоминании о ней - чувство, смешанное с горечью и обременявшее его. Он несколько раз видел ее после персидского похода. Она очень изменилась. В ней словно что-то угасло. Перед ним была женщина с некогда светлой душой, а ныне - с изувеченной и как будто охладевшей, померкшей. Его это печалило, хотя он сознавал, что иначе и не могло быть после всего, через что ей пришлось пройти. Судьбой Нигяр по-прежнему распоряжались представители правящей династии, и ее собирались снова выдать замуж. Она попросила Ибрагима устроить ей брак с Рустемом. Он ничего на это сразу не ответил. Его удивил такой выбор супруга, и он гадал, что за ним кроется. Едва ли личное отношение к Рустему. Быть может, некий расчет? Но он не вполне представлял, какую выгоду она ищет от этого союза. Или же это лишь попытка вызвать его ревность? Последнее он нашел весьма вероятным и рассудил, что не следует потакать ее надеждам: пусть убедится, что он к ней совершенно остыл. И он предпринял все от себя зависящее, чтобы эта женитьба состоялась, хотя ему было больно отдавать Нигяр в жены своему ненавистному врагу, и его злило, что приходится это сделать. А вскоре после заключения их брака Ибрагим узнал, что девочка, которую родила ему Нигяр, на самом деле жива. Едва уверившись в этом, он испытал потрясение. Все, чем он прежде жил, для него будто померкло в свете открывшейся истины. Впервые увидав дочь, он поразился, как она похожа на мать: ее глаза, ее носик, овал лица, каждая его черточка. Он поселил девочку в одном принадлежащем ему особняке, отдельно от своей семьи, чтобы ни его высокородная жена, ни их общие дети не возвышались над ней, будто над низшей. В этой девочке он чувствовал нечто свое, сокровенное, чего не ощущал в детях Хатидже, хотя они тоже были его родной кровью, и тоже были ему дороги. У него отняли уютный мирок, который он когда-то создал вместе с Нигяр, вопреки запретам, где находил отдушину. Он потерял саму Нигяр, не имел права даже смотреть на нее, даже думать о ней. Но эта маленькая девочка принадлежала ему, никто не смел забрать ее у него. Ее он мог любить, не таясь, не сдерживая себя, и он любил ее всем существом. А между тем ее мать все еще считала своего ребенка умершим. Ибрагиму хотелось рассказать ей правду, умерить ее горе, излечить ее истерзанную душу нежданным счастьем. Но она ведь теперь была замужем, что исключало возможность воссоединения с дочерью. Он мог лишь показать ей девочку, но не желал и не собирался отдавать ее. А мог и вовсе не показывать, и полагал, что это более разумно, ведь иначе ребенок их снова свяжет, а этого не следовало допускать. Но в глубине души он именно этого и хотел - чтобы между ними образовалась некая связующая нить. Сам себе в том не признаваясь, он ухватился за повод снова впустить ее в свою жизнь и велел Матракчи отвести ее к дочери. Он позволил ей навещать девочку, но сам старался не встречаться с ней во избежание новых проблем, ведь Хатидже его неусыпно контролировала. Нигяр должна была уехать с Рустемом в Теке, но не хотела надолго расставаться с дочерью, поэтому увела Эсманур из особняка и попыталась сбежать вместе с ней из Стамбула. Ибрагим потребовал объяснений у Рустема, но тот заявил, что понятия не имеет, где его жена, и признался, что она ему даже и не жена: между ними нет супружеских отношений. Ибрагим так и не поборол в себе чувство неприятия ее замужества и, узнав, что муж к ней не прикасался, как-то внутренне успокоился на этот счет. Впрочем, в тот момент его больше заботило местонахождение ее и Эсманур, и он был невероятно зол на Нигяр за то, что она посмела выкрасть его дочь. Он уже жалел о своей доброте к ней, о своем благодеянии - позволении общаться с девочкой. Он перевернул весь Стамбул, чтобы их найти, и в конце концов перехватил их с одного корабля, готового к отплытию. Он забрал у Нигяр ребенка и, не сдерживая гнева, с силой ударил ее по лицу, так, что она упала на пол. Кого другого за похищение его дочери он бы вовсе убил, придушил своими руками, но ее намеревался лишь проучить. Он запретил ей впредь видеться с девочкой. Однако со временем смягчился, да и Эсманур без конца звала мать. И он отменил свой запрет, толком не сознавая, что именно им двигало. Жалость к дочери, скучающей по матери, которую в любом случае вскоре ожидала долгая разлука с ней? Или его милосердие к этой женщине, по его мнению, перешедшее все границы? И теперь, сидя у ее постели, мучаясь неизвестностью - очнется ли она, вернется ли к жизни, и мысленно оглядываясь назад, он пришел к выводу, что этому, и не только этому, но и многим другим его порывам, есть причина, быть может, простая, лежащая на самой поверхности, но которую он не желал видеть, которую он долгое время старался скрыть от самого себя. Он любил эту женщину. Любил все эти годы, и любит до сих пор. Нелепое предубеждение мешало ему это понять - предубеждение перед ее рабским положением. Ему как будто претило любить существо, столь низкое в его глазах. Он предпочитал верить, будто любит сестру султана. Его когда-то покорил ее нежный образ, но не внутренней сутью, а неким внешним ореолом. Не в женщину он был влюблен - в иллюзию возвышения, даримую ее статусом и обладающую могущественными чарами, странным образом подчиняющими себе всякого вблизи большой власти. И вот теперь, когда он освободился от их влияния, эта любовь прошла бесследно. А он и не заметил, когда и как это произошло. Хатидже просто исчезла из его помыслов. Все они были о Нигяр. И сейчас он горел одним лишь страстным, почти невыносимым в своей нетерпеливости устремлением - искупить прошлое, свою великую вину перед Нигяр - он впервые осознал всю тяжесть этой вины - искупить ее своей любовью, своей нежностью. К чему это упрямство гордеца, не позволявшее ему просить прощения? Стоит ли оно тех жертв, которых требует? Неужто он и вправду ради него намеревался отказаться от этой женщины, находя в этом мнимое благо? Разве не хотят они оба одного и того же? Они оба свободны, и больше никто и ничто не стоит у них на пути. Они начнут все с чистого листа. Что бы там ни было впереди, в таинственном будущем: борьба, трудности, испытания - это все не имеет значения перед безмерным счастьем, которое они в силах обрести. И лишь одного он страшился: только бы было не поздно, только бы она не ушла теперь, когда он, наконец-то, понял, как она ему дорога.