Пустые мечты

Кинтия то падала на постель, уткнув лицо в подушку и рыдала, то вскакивала, словно пораженная новой пугающей мыслью, и нервно ходила по каюте. Она не умела держать в себе свои переживания. Испытывала острую потребность с кем-то ими поделиться, словно самой ей от этого стало бы легче. Ее одолевало чувство вины перед мужем. Но еще сильней ее терзала неизвестность. Простит ли ее Франческо? Что будет с Димитрисом? А если муж все же вынесет самое страшное решение насчет него? Если - она боялась и представить это - лишит его жизни? Как она это переживет? В конце концов она не выдержала этой пытки и отправилась к Нигяр, чтобы излить душу. Франческо, возможно, рассердится, обнаружив ее отсутствие. Но у нее был предлог для визита к подруге - проведать сына, который там находился. -Что случилось? - с беспокойством спросила Нигяр, увидев, в каком состоянии Кинтия. -Мама, почему ты плачешь? - воскликнул Пьетро. Кинтия, присев на край кровати, молча взяла мальчика к себе на колени и обняла, продолжая лить слезы. Догадавшись, что несчастная женщина хочет о чем-то выговориться наедине с подругой, Манолис обратился к детям: -Эсманур, Пьетро, пойдемте-ка посмотрим, не вернулся ли Нико. Вы ведь любите с ним играть? Как только он увел детей, Кинтия сбивчиво и сумбурно объяснила Нигяр, для чего ее позвали к капитану, и передала весь их прилюдный разговор с мужем. Мысли Нигяр уже вполне прояснились, к ней возвращались воспоминания о недавних событиях. Сперва смутные, они постепенно становились все более отчетливыми. Рассказ Кинтии помог ей окончательно в них разобраться. Она могла бы теперь вздохнуть спокойно, ведь опасное положение, в котором все они долгое время пребывали, наконец, миновало. Но ее тревожило, что Ибрагим, возможно, догадается о том, что она участвовала в сокрытии злосчастной тайны. Тогда он наверняка будет на нее зол. Она решила рассказать ему все как есть, если он об этом спросит. И будь что будет. Отпираться все равно было бы бесполезно. -Я прекрасно понимаю, что Димитрис заслужил суровое наказание, - всхлипывала Кинтия. - Он так недостойно поступил с Франческо! Оказывается, он и меня обманывал! А то, что он сделал с тобой, Нигяр, пожалуй, самое ужасное! Но я не перенесу, если его... если его... -Слезами горю не поможешь, - сказала Нигяр. - И уже ничего не исправишь. Перестань себя винить. Твой брат сам на свою голову навлек неприятности. К тому же тебе ведь еще не известно, как капитан распорядится его участью. Может, все обойдется, и ты напрасно так убиваешься. -Ты думаешь, все еще может обойтись? -Я не могу этого знать. Но если капитан прежде проявлял такое снисхождение к твоему брату, возможно, и на сей раз сжалится. Да и тебя он очень любит и непременно скоро оттает. -Тогда и тебе не нужно ничего бояться, Нигяр. Твой муж тебя тоже очень любит. Он так за тебя испугался, когда ты лежала тут без чувств. Всю ночь не отходил от твоей постели. И, наверное, глаз не сомкнул. -Правда? - Нигяр была изумлена. Не знала, что и думать об этом. Неужто она для него что-то значит? А ведь она привыкла считать, что безразлична ему. Но ей пришло в голову, что Кинтия может и заблуждаться. Возможно, он проявлял о ней заботу, как о матери своего ребенка, относясь к этому, как к некоему долгу, но не испытывая истинных переживаний за нее, как за дорогую ему, любимую им женщину. -Мне пора возвращаться, - сказала капитанша. - Благодарю тебя за то, что выслушала. Что бы я без тебя делала? Она больше не плакала и даже немного оживилась, ободренная словами Нигяр - быть может, не столько их смыслом, сколько уверенным, отрезвляюще-спокойным тоном ее голоса. Сложившаяся ситуация представлялась Кинтии теперь не в столь мрачном свете, и склонная к крайностям, она из полного отчаяния уже готова была устремиться к излишне смелым надеждам. Выйдя из каюты, она встретила Ибрагима. -А я как раз вас искал! - воскликнул он. - Мне нужно прояснить кое-какие обстоятельства. И я весьма рассчитываю на вашу помощь. -Если это в моих силах, я, конечно, помогу, - она отозвалась с неохотой, предчувствуя, о чем пойдет речь. -Меня интересует, каким образом моей жене стало известно о присутствии вашего брата на судне? Ибрагим надеялся, что Кинтия выразит удивление и твердо заявит, что Нигяр ничего об этом и не было известно. Но капитанша молчала и выглядела растерянной. Она сперва раздумывала, не попытаться ли солгать ему, чтобы выгородить подругу. Но поняла, что под его пронзительным взглядом у нее это не выйдет. И предпочла выложить всю правду, полагая, что если Ибрагим и рассердится на жену, то она отделается лишь неприятным разговором. Собственная провинность перед мужем казалась Кинтии намного серьезней, чем та, в которой можно было упрекнуть Нигяр. -Я ежедневно наведывалась к брату, - начала объяснять Кинтия. - И Нигяр заметила, что я часто куда-то исчезаю. А однажды она даже увидела, как я возвращалась от Димитриса. В общем, она догадалась, что я что-то скрываю, и давай меня расспрашивать. Я и созналась во всем. -Как давно это случилось? -Еще пока Сокол был жив. -И как же она отнеслась к таким вашим секретам? Неужели согласилась их хранить? -Я убедила ее, что Димитрис никому здесь не угрожает. Как же я ошибалась! -Ну а это несчастье, произошедшее с Соколом, неужели не насторожило Нигяр? -Еще как насторожило! Она даже потребовала, чтобы я пришла с повинной к мужу. А иначе обещала рассказать все вам. -Что же тогда помешало вам обеим прекратить этот обман? -Честно говоря, мне и самой это неясно. Нигяр была так решительно настроена. Но в тот же день отступилась от своих требований. -Без всякой на то причины? -Если не считать моих заверений, что Димитрис к смерти Сокола не причастен, никаких других причин не было. Во всяком случае, мне они неизвестны. Ибрагим внутренне вздрогнул. Объяснение Кинтии лишь подтверждало сказанное Агатоном. Заметно помрачнев, он спросил: -Вы, должно быть, уже успели обсудить с ней произошедшее вчера вечером и сегодня? Кинтия смущенно кивнула. -Значит, она, вероятно, все вспомнила? И все знает? Кинтия снова кивнула, но несколько неуверенно. Ей не понравился тон, которым он это спросил, показался чересчур жестким и как будто язвительным. -Что ж, ладно... Вы мне очень помогли. Благодарю вас, Кинтия. Она ушла к себе. Он прислонился спиной к стене, почти лег на нее, будто обессилев. Его сознание вдруг пронзила мысль, сперва показавшаяся абсурдной. А если все же Агатон не лгал ему? Возможно ли вообще такое? Почему он так убежден, что Нигяр ему верна? Он ведь сам когда-то ее оттолкнул. И сделал это не единожды. И был момент, когда она уже хотела его забыть, хотела стать настоящей женой другому мужчине - Насуху-эфенди. И непременно стала бы ему нежной, ласковой женой, если бы он, Ибрагим, тогда этому не помешал. В те времена она его любила. А любит ли сейчас? Он принялся искать в памяти доказательства постоянства, неизменности ее любви к нему. Когда-то они как будто и не требовались, он и без них знал, что является для нее единственным, необходимым. Но теперь он неожиданно для самого себя обнаружил, что больше не уверен в ее чувствах. Какой бы сильной и всепоглощающей ни была ее любовь, она ведь могла закончиться. Должно быть, любая любовь может закончиться. Если ее не погубили предательство, жестокость, то могли убить холодность, безразличие. Эту любовь, в конце концов, могло убить время. Или новые впечатления. А может, новая любовь? Едва ли. Во всяком случае, не к этому гнусному Агатону. Впрочем, она ведь и не с такими имела дело. Разве не просилась она когда-то замуж за Рустема? Да и самого себя Ибрагим, рассуждая критически, считал не слишком благородным любовником. Но если не было любви к Агатону, чего бы ради она стала переступать из-за него нравственные границы? Но тут же Ибрагим вдруг вспоминал, что эти границы она уже когда-то переступила, став его любовницей. А для того, кто их однажды перешел, не исчезают ли они вовсе? Ее связь с Агатоном то казалась Ибрагиму неправдоподобной, и он не мог найти сколько-нибудь серьезной причины, которая могла ее побудить к этой связи, то какое-то неуправляемое, дикое, слепое чувство - быть может, ревность - заставляло его в нее верить вопреки здравому смыслу, вопреки доводам рассудка. Он решил сию минуту объясниться с Нигяр. Его волновало, как сама она преподнесет эту историю. Возможно, развеет его сомнения. Но он не слишком на это надеялся, полагая, что ей в любом случае будет сложно оправдаться. Она совершила непростительную ошибку, умолчав о преступнике. И он злился на нее, но не столько из-за ее объективной вины, сколько из-за того, что ее проступок глубоко задевал его лично. Его выводило из себя, что она не доверилась ему. Он воспринял это как свидетельство своего рода измены - не физической измены, а как будто измены некоему союзничеству, единомыслию, хотя он отдавал себе отчет в том, что их обоюдное притворство перед всеми, будто они семья, связанность их судеб этим побегом из Османской Империи и даже их прошлое, в котором они столь многое пережили вместе, еще не означали истинного единства устремлений, еще не позволяли претендовать на полное доверие. Их все еще что-то разделяло, и он предположил, что, быть может, они на самом деле более чужие друг другу, нежели себе представляют. И испугался, что это отдаление уже необратимо, что поздно он спохватился со своей любовью: она в ней больше не нуждается, не ждет ее и даже способна думать о ком-то другом. Прежде чем постучать в ее дверь, Ибрагим напомнил себе, что она едва вышла из состояния, опасно близкого к смерти, еще не вполне оправилась, и потому следует держать себя в руках, не давать волю гневу.