Пустые мечты

С некоторым удивлением Ибрагим отметил, что Нигяр чувствует себя значительно лучше. Должно быть, благодаря крепкому от природы здоровью длительное нахождение в прохладной воде не возымело для нее особых последствий. Она уже поднялась с постели и теперь стояла перед ним, то опуская глаза, то несмело взглядывая на него как будто в ожидании. Она казалась невозмутимо спокойной, но хорошо ее зная, почти видя насквозь, он угадывал ее пугливый трепет. Она его страшилась, как когда-то в Топкапы, являясь к нему с какой-нибудь своей провинностью, или только опасаясь ее совершить. Вот и сейчас она была провинившейся, прекрасно сознавала это, как и то, что и ему это известно. Подойдя к ней совсем близко, он некоторое время рассматривал ее лицо, будто выискивая в нем объяснение всему, что с ней произошло накануне, всему, что о ней теперь говорят. Потом спросил нарочито ласковым тоном: -Скажи мне, Нигяр, как так получилось, что ты оказалась замешанной в столь нелицеприятной истории? Почему вместо того, чтобы изобличить преступников, ты все равно, что покрывала их? -Я... я виновата. Прости меня, Ибрагим, - она тяжело вздохнула, чувствуя мучительное напряжение этого момента. -Ты знала, что в хранилище умер человек, да еще при таких странных обстоятельствах. Знала, что там же находится некто с неизвестными намерениями. И ты, видимо, дожидалась, когда он эти намерения осуществит? - он повысил голос. - Ты понимаешь, что все мы были на волосок от гибели? А ты ведь могла это предотвратить. Почему же не сделала этого? -Я... я хотела предотвратить. Но... Агатон мне не позволил. Имя этого человека, само сорвавшееся с ее губ, без каких-либо указаний на него, расспросов о нем со стороны Ибрагима, прозвучало для него подобно раскату грома, вызвало бурю в его душе. Его взгляд посуровел. Он замер в безумном убеждении, что она сейчас признается в том самом постыдном и немыслимом, во что он не желал верить. Но она сказала: -Агатон грозился расправиться со мной, со всей моей семьей, если я кому-нибудь расскажу о Димитрисе. Я очень испугалась и не решилась... Он облегченно выдохнул, удивляясь самому себе. Что на него нашло такое? Неужто он и вправду ждал, будто она заговорит о каких-то своих личных отношениях с этим мужчиной? Да и какая женщина станет в подобном сознаваться? Разве что загнанная в угол. Даже если бы Нигяр прямо обвинили в любовной связи с заговорщиком, она бы непременно все отрицала, и делала бы это весьма убедительно, независимо от того, есть за ней этот грех или нет. Ибрагим мог припомнить кое-какие случаи из прошлого, свидетельствующие о том, как ловко она умела лгать и изворачиваться. Да он и сам ее к этому много раз принуждал. Сама жизнь в Топкапы порой к этому принуждала. И теперь, если она все же кривит душой, ему ее не раскусить, сколько бы ни старался. Но, несмотря на это, он все-таки не мог не допытаться: -Значит, его угрозы испугали тебя больше, чем бунт со всеми его последствиями? -Я не знала, как мне быть! Агатон обещал, что ничего плохого не случится, и я... -Обещал? И ты поверила? Думаешь, кого-то из нас оставили бы в живых, если бы заговорщикам все удалось?.. Ну разве что тебя оставил бы для своих утех Агатон... Только слепой мог не заметить, что он тобой интересуется. Ибрагим внимательно за ней наблюдал. Не выдаст ли излишнего волнения? Ее как будто передернуло. Словно от отвращения при мысли о подобном. Или ему это лишь показалось? Он вызывающе спросил: -А может, ты и сама была в сговоре с негодяями? Она изумленно вскинула на него глаза, замотала головой и горячо возразила: -Что ты?! Я бы никогда так не поступила! -В таком случае мне непонятно твое поведение, твое молчание о столь опасных обстоятельствах. Неужели ты считала, что я не смогу вас защитить, если буду поставлен в известность? Что буду столь неосторожен, что причиню вред своей семье, своему ребенку? Она не знала, как оправдаться. Конечно, он был прав, и она страшно сглупила, не доверившись ему. Но теперь уже ничего не изменить. Она едва не плакала, не в силах больше выносить этот разговор, похожий на допрос, в котором чувствовала себя будто под давлением. Он заметил, что ее глаза блестят влагой, и вот-вот по щекам скатятся слезинки. Но она не позволила этому случиться, быстрым движением смахнув их рукой. Видя, до какого состояния ее довел, он уговаривал себя остановиться. Но его переполнял гнев на нее за этот злосчастный проступок, за то, что навлекла на себя порочащие подозрения. Его душила досада на превратности жизни, беспощадно разрушившие покой, забрезживший, было, в его изнуренной душе. И все свое яростное негодование он готов был обратить на эту женщину. Ему хотелось схватить ее, сжать, терзать за все, в чем она виновата, а особенно за грязные россказни Агатона - что, если в них все же присутствует доля истины? Ибрагим обеими руками грубо обхватил ее лицо, приблизив его к своему, и пытливо спросил: -Может быть, есть что-то еще, чего я о тебе не знаю? Еще какие-нибудь тайны? Если так, лучше скажи сейчас. -Нет, мне нечего сказать, у меня больше нет от тебя тайн, - поспешно возразила Нигяр. -Учти, - угрожающе прошипел Ибрагим. - Если ты что-нибудь от меня скрываешь, если лжешь... не знаю, что я с тобой сделаю! Его пальцы скользнули по ее подбородку, а потом вниз, к шее, и случайно, словно помимо его воли, в этом движении проявилась ласка, показавшаяся ему столь неуместной, что он отдернул руки. Он понял, что если сейчас не удалится восвояси, то непременно что-нибудь сделает с этой женщиной, возможно, жестокое, насильственное или непредсказуемо вольное, отвечающее его минутной горячности, неутоленным порывам, явственным или смутным. Он предпочел не испытывать свое терпение и самообладание и вышел за дверь, не сомневаясь, что, оставшись в одиночестве, она тут же разрыдается. Он непрестанно размышлял об услышанном за день от Агатона, Кинтии и Нигяр, что-то сопоставлял, искал противоречия. Он считал Нигяр умной и проницательной женщиной, и был уверен, что она не могла не догадаться о связи между смертью Сокола и присутствием постороннего в хранилище, что отлично сознавала нависшую над всеми ними опасность. И удивлялся тому, что она так легкомысленно пустила все на самотек. Она заявила, что Агатон ей угрожал, но само по себе это обстоятельство вызывало некоторое недоверие. Кто же в такой ситуации на месте Агатона стал бы рисковать, понадеявшись на чей-то страх? Свидетельницу попросту убили бы. Либо Агатон совсем потерял голову от страсти, либо у него были еще какие-то гарантии молчания Нигяр, позволявшие безбоязненно оставить ее в живых. Например, ее собственный секрет, такой, который бы весьма тяготил ее, сделал бы ее зависимой. Близкие отношения Нигяр с Агатоном, если только они имели место быть, вполне бы послужили надежной гарантией ее молчания. Но сколько Ибрагим ни рассуждал об этом, он имел лишь домыслы, предположения - бесполезные результаты игры ума, мучительной и навязчивой для того, кому слишком важен ее исход, и все равно не способной привести к чему-то достоверному. И он пытался придумать, как бы ему выяснить, что же на самом деле было между его мнимой женой и этим дерзким заговорщиком. Но вскоре его отвлекли другие проблемы. Капитан медлил с расправой над бунтовщиками, из-за чего команду корабля постепенно охватывало беспокойство, грозившее перейти в открытое возмущение. Вдобавок ко всему погода стремительно портилась. И к вечеру того дня разразилась настоящая буря. Франческо приказал спустить паруса. Дрейфующее судно, оказавшееся в полной власти разъяренной стихии, всю ночь носило по морю, заливало крутыми волнами. Мужчины лихорадочно вычерпывали воду. Сказывалась нехватка рук, ведь почти половина экипажа теперь находилась в трюме. Франческо приказал вызвать оттуда одного из надсмотрщиков, чтобы помочь наверху. Ибрагим и Нико тоже подключились к работе. Женщины с детьми и Манолис пережидали шторм, собравшись вместе в одной каюте. Они старались ободрить друг друга, мысленно молились, но при этом дрожали от страха и сходили с ума от волнения за тех, кто на палубе. К утру ветер немного стих, смертельная угроза миновала. Капитан с удовлетворением отметил, что буря не причинила существенного вреда кораблю, и отпустил людей по каютам, оставив только вахтенных. Все, кто был свободен, после тяжелой бессонной ночи легли спать. Ни у кого не возникло желания проверить, как перенесли шторм бунтовщики. Связанные с ними проблемы как будто утратили свою важность в глазах команды, еще не оклемавшейся после преодоления куда более серьезной опасности - быть потопленными в открытом море. Когда пришло время сменить караул, два матроса попытались спуститься в трюм, но одному из них в плечо неожиданно попала стрела. Матросы попятились назад. Потом бросились искать капитана, чтобы сообщить о случившемся. Пострадавший матрос отделался легким ранением и даже самоуверенно заявил, что оно нисколько не помешает ему выполнять его обязанности. Капитан, впрочем, все же отстранил его от работы. Снова всех подняли на ноги, чтобы обсудить сложившуюся обстановку. А она казалась весьма удручающей. Было очевидно, что бунтовщики во время бури или сразу после нее смогли каким-то образом освободиться и захватили трюм. Они там засели, вооруженные луками, которые, по-видимому, еще до отплытия припрятали среди товаров, и готовые сделать своей мишенью каждого, кто появится на лестнице. Поэтому едва ли представлялось возможным вытащить их из трюма силой. Договориться с ними тоже бы не вышло. Не вызывало сомнений, что они уже не поверят никаким обещаниям. И не ошибутся в этом, ведь Франческо и его люди ни при каких условиях не собирались щадить преступников, если получится до них добраться. Положение бунтовщиков нельзя было назвать завидным, ведь по прибытии во Флоренцию их несложно было бы выкурить с корабля. Но до Флоренции еще предстоял долгий путь, а заговорщики, конечно, не оставят попыток захватить власть на судне, ведь теперь только это может их спасти. Продуктов питания на складе имелось предостаточно. К счастью, и камбуз был набит ими битком: чтобы освободить побольше места в хранилище для размещения пленников, Джованни и Марко перенесли на кухню значительную часть припасов. Поэтому голод не грозил ни тем, кто внизу, ни тем, кто наверху. Помимо прочего, всех беспокоила судьба матроса, надзиравшего за преступниками. Но на следующее утро его обнаружили мертвым неподалеку от лестницы в трюм. Должно быть, бунтовщики вынесли его ночью, не желая держать у себя тело, которое со временем стало бы разлагаться. Матрос умер от сильного удара по голове. Как и некогда Сокола, его со всеми почестями проводили в последний путь. Настали дни непрерывной тревоги, необходимости постоянно быть начеку, ведь враги могли предпринять самые отчаянные шаги, чтобы переломить ситуацию в свою пользу. Отныне каюты на ночь надежно запирались. Мужчины всюду носили с собой оружие. Все пребывали в страшном ожидании, в предчувствии дурного.