Пустые мечты

Ибрагим, Франческо, Нико и еще двое мужчин притаились, скрытые полумраком, в глубине каюты - это была каюта Ибрагима и его семьи. Они сидели на полу, почти не шевелясь, не издавая ни звука, и напряженно вслушивались, стараясь определить, что творится снаружи. Вдруг в их дверь стали ломиться. Они схватили луки и стрелы и изготовились целиться. Как только дверь поддалась, и на пороге показались недруги, в их сторону, одна за другой, полетели стрелы, ранив двух человек, которые тут же растянулись у порога. Остальные в замешательстве попятились. Раздались крики: -Это ловушка! Уходим! Бунтовщики бросились обратно к трюму. Но вдруг открылись еще две каюты, и оттуда по убегавшим начался нещадный обстрел из луков. Несколько человек полегло в коридоре, но многие смогли добраться до входа в хранилище. Однако первый же, кто туда полез, получил стрелу в грудь. Его, едва живого, оттащили в сторону. Обнаружив таким образом, что их убежище им больше не принадлежит, бунтовщики заметались в диком ужасе. Укрыться им было больше негде, отступать некуда. Капитан и его люди вышли из кают на открытый бой, и Димитрису с его приспешниками не оставалось ничего другого, кроме как принять его. Димитрис, впрочем, ничуть не растерялся. Он громко прикрикнул на своих людей: -Да что вы все хвосты поджали?! Чуть запахло кровью, и вы стремитесь разбежаться по углам, будто крысы, вместо того, чтобы встретиться лицом к лицу с противником, как подобает настоящим мужчинам! Покажем капитану, что нас так просто голыми руками не возьмешь! - и первый ринулся на врагов. Его слова придали мужчинам решимости дать отпор. Началась потасовка, в ход пошли и мечи, и ножи, и кулаки. Но силы были слишком неравны, так как в рядах бунтовщиков заметно поредело, и они недолго смогли сопротивляться. Кто-то из них пал, кто-то в конечном счете сдался. Сторонники капитана не понесли никаких потерь. Когда бунтовщиков обезоруживали и связывали, вдруг заметили, что Агатон исчез: его не было ни среди плененных, ни среди убитых. У Ибрагима и Франческо возникла одна и та же мысль - о женщинах и детях. И словно в подтверждение их тревожной догадки, в той стороне, где находилась каюта Кинтии, раздался страшный грохот, будто взламывали дверь. Ибрагим и Франческо помчались туда. Агатон незаметно ускользнул ото всех во время драки, когда понял, что бунтовщики обречены. Спрятавшись в капитанской каюте, он лихорадочно соображал, как бы ему спастись, и чем он мог бы помочь товарищам. И решение пришло. Он рассудил, что женщин сейчас никто не охраняет, и если у него получится захватить Кинтию, как пленницу, она послужит ему надежным обеспечением. Ради нее капитан пойдет на что угодно. Агатон прокрался к ее каюте и с размаху всем телом навалился на дверь, потом еще раз и еще. Он очень торопился, зная, что наверняка уже привлек всеобщее внимание своими действиями. Нигяр в эту ночь не ложилась, даже не стала раздеваться. Кинтии сказала, что ей не спится, и она немного почитает. Она села в уголке на стуле с раскрытой книгой, но была слишком взволнована и не смогла прочесть ни строчки. Все ее мысли были об Ибрагиме, она переживала за него и про себя молилась. Кинтия и дети уснули. Но среди ночи капитаншу разбудил шум на корабле. -Что там происходит? - встревоженно спросила она. -Не знаю, но уверена, что беспокоиться не о чем, - ответила Нигяр. -Давай пойдем и посмотрим. -Нам ведь запрещено отпирать двери и выходить по ночам. Я тебя никуда не пущу. Кинтия заподозрила, что Нигяр что-то знает о странной в такое время активности на судне и стала донимать подругу расспросами. Но Нигяр упрямо ни в чем не признавалась. Вдруг громкий звук, раздавшийся совсем близко, заставил женщин вздрогнуть. Они поняли, что кто-то бьется к ним в дверь, норовя проникнуть внутрь. Кинтия завизжала, Пьетро и Эсманур проснулись и удивленно уставились по сторонам. -Не кричи ты так! Не пугай детей! - воскликнула Нигяр, сама испуганная ни на шутку. Она, не мешкая, вскочила, выронив книгу, схватила стул, на котором сидела, и понеслась к двери, чтобы подпереть ее этим стулом и таким образом защититься от неизвестной угрозы. Но не успела: прямо перед ней дверь распахнулась, да так резко, что выбила у нее из рук стул и чуть не сбила с ног ее саму. Агатон ввалился в каюту. А сразу за ним - Ибрагим, почти его настигший. Мгновенно оценив, что уже не успеет добраться до Кинтии, Агатон схватил оказавшуюся рядом Нигяр и закрылся ею, словно щитом. Ибрагим замер на месте, в его глазах читался неподдельный ужас. Агатон понял, что он безумно испугался за жену. Ему это было на руку, и, приставив нож к горлу женщины, он крикнул: -Не приближайся, не то убью ее! В этот момент прибежал капитан, а потом Нико и несколько человек из команды. Кинтия и Пьетро бросились к Франческо. Нико увел Эсманур. -Отойдите! Все отойдите! - повторял Агатон. - Или она будет мертва! Капитан жестом велел своим подчиненным отступить. -Чего ты добиваешься? - спросил он. -Ничего особенного, - ответил Агатон. - Я всего лишь хочу уйти с этого корабля подобру-поздорову. И забрать своих людей. Предоставьте нам лодки и провизию. Тогда неверный получит свою жену обратно живой и невредимой. -Хорошо, - почти не раздумывая, ответил капитан. - Будут вам лодки. И проваливайте к черту! Франческо дал соответствующие распоряжения. На воду спустили лодки. Матросы нагружали их припасами. Агатон вместе со своей жертвой, терпеливо сносящей доставшуюся ей незавидную роль, переместился на палубу и наблюдал за всеми этими приготовлениями. Там же собрались почти все члены экипажа. Связанных пленных расположили у борта. Кругом царила суета. И в этой суете никто не заметил, как капитан перекинулся с Марко несколькими словами, и тот тут же куда-то ушел. А через несколько минут вернулся и продолжил помогать с погрузкой. Наконец лодки были наполнены всем необходимым для жизни на ближайшие пару дней. Пленным, в том числе и Димитрису, позволили на них взойти. Ибрагим все это время не сводил глаз с Агатона и Нигяр. -Пожалуй, я возьму ее с собой для верности, - заявил Агатон, имея в виду свою пленницу. -Думаешь, я тебе это позволю?! - вскричал Ибрагим. -Неужто она тебе еще нужна после того, как изменила тебе? Так ее любишь? -Люблю. И знаю, что она мне не изменяла. -Я в общем-то просто пошутил. Разумеется, я ее тебе отдам. Я ведь обещал. Свое обещание я сдержу. И от вас ожидаю того же, - Агатон понимал, что если не отпустит Нигяр, то им не избежать погони, поэтому лучше уж понадеяться на честное слово капитана, тем более, что он, как бы о нем ни отзывался Димитрис, слывет человеком порядочным, нежели везти с собой пленницу, испытывая терпение ее решительного и опасного мужа. - Но имей в виду, неверный: я никогда не забуду, как вы со мной поступили. И вы еще заплатите за ваш подлый обман! Он толкнул женщину к Ибрагиму, а сам, показав удивительную прыть, вскочил на лодку. Ибрагим прижал к себе Нигяр и долго держал в объятиях, словно боялся, что с ней снова что-нибудь случится, или она куда-нибудь денется, стоит ему выпустить ее из рук. Лодки стремительно удалялись: бунтовщикам хотелось поскорей оказаться на безопасном расстоянии от своих врагов. Люди на корабле провожали их взглядами. -Капитан, каковы шансы, что таких вот путешественников кто-нибудь подберет? - поинтересовался Ибрагим. -Участь «таких вот путешественников» во многом зависит от погоды. Если она не испортится, на их пути вполне может встретиться какое-нибудь судно до того, как у них закончится провизия. Но, конечно, первое же волнение на море может положить конец их плаванию. -Если они выживут и доберутся до Флоренции, то эти двое - Димитрис и Агатон - непременно захотят нам отомстить, - выразил опасения Ибрагим. -Не беспокойся, конкретно эти путешественники не доберутся до Флоренции и никакого судна уже не встретят. -Что это значит? -Дело в том, что я велел Марко высыпать им в бочки с водой их же собственный порошок, - объяснил Франческо. -Вся вода, которая у них есть, теперь отравлена, - подтвердил Марко, злорадно ухмыльнувшись. - И поделом им. -Но моей жене об этом знать необязательно, - предупредил капитан. Присутствовавшие понимающе кивнули. Наступивший день принес нескончаемые хлопоты. Матросы уничтожали следы крови, которых было множество во внутренних помещениях корабля и на палубе, приводили в порядок все, что пострадало во время ночной борьбы. Убитых без особых церемоний похоронили в соответствии с морскими традициями. И снова на корабле воцарился покой. Франческо еще больше сблизился с Ибрагимом. Их отношения стали по-настоящему дружескими, без тени того высокомерно-покровительственного тона, которым были так пропитаны взаимоотношения между обитателями Топкапы. -Чем ты собираешься заниматься на новом месте? - спросил однажды Ибрагима капитан. -У меня есть кое-какие мысли на этот счет. Но пока ничего определенного. -Во Флоренции при толковом подходе вполне можно найти себе прибыльное дело. Конечно, на ноги вставать всегда непросто. Но можешь смело рассчитывать на мою помощь. -Я это учту. -Ты для меня все равно, что брат, Ибрагим. Я столь многим тебе обязан, что мне вовек не отблагодарить тебя. Ибрагиму, впрочем, не хотелось заранее думать и беспокоиться о будущем. Он был слишком поглощен настоящим, наслаждался каждым днем оставшегося пути. В хорошую погоду он подолгу играл на палубе с Эсманур и Пьетро. И при этом иногда с грустью вспоминал Османа и Хуриджихан. У него никогда не было для них столько свободного времени, вечно находились какие-то дела, которые казались важней всяких праздных забав. Вечера Ибрагим проводил в кругу семьи, с Нико, Манолисом, Нигяр и Эсманур, отклоняя заманчивые предложения капитана присоединиться к компании за карточным столом. -Что это ты стал таким примерным семьянином? - добродушно ворчал Франческо. - Раньше за тобой такого не водилось. -Вот я и решил наверстать упущенное, - отвечал Ибрагим, то ли отшучиваясь, то ли всерьез. Теперь его чаще видели с женой и не без зависти судачили о том, что он с ней с утра до ночи любезничает, будто только вчера женился. Гуляя по палубе, они порой останавливались у борта и целовались, даже не удостоверившись, наедине они, или за ними откуда-нибудь с любопытством наблюдают. Или стояли, обнявшись, и смотрели вдаль, на искрящееся море. И эти нежности уже и не были и не считались притворством или игрой. Нигяр ни разу его не спросила о том, почему между ними вдруг все так переменилось. Ей достаточно было знать, что он ее любит. Прежде она никогда не была до конца в этом уверена, ощущала, будто между ними существует какая-то невидимая преграда, за которой он скрывал от нее свою душу и сердце. Но теперь эта преграда исчезла. И исчезли ее сомнения в его чувствах к ней. Она была безгранично счастлива и, быть, может, лишь где-то глубоко внутри у нее еще таился страх, что она может снова его потерять, как когда-то прежде. -Я бы хотела вечно вот так плыть на этом корабле, - сказала она ему однажды. -Зачем же вечно? - удивился Ибрагим. -Просто... я боюсь изменений, боюсь, что они могут так коснуться нас, что опять... опять... -Ты о том, что было в прошлом? Она кивнула. -Выброси это из головы, Нигяр. Я был тогда несвободен. Сам не знал, что со мной будет завтра. Шагу никуда не мог ступить без чьего-либо дозволения. Но теперь-то я волен, как ветер. Могу делать, что пожелаю. Так куда же я от тебя денусь, моя любимая, если больше всего я желаю быть с тобой? Ты - моя радость, мое счастье! Я ни за что больше с тобой не расстанусь... И нам будет хорошо во Флоренции, вот увидишь. -Мне где угодно будет хорошо, если рядом со мной будешь ты, Ибрагим. -Тогда ничего не бойся. -Мне просто до сих пор не верится, что Всевышний ко мне так милостив! -Не так милостив, как ко мне. Шли дни, и наконец на горизонте замаячили берега Флоренции. Ибрагим повыше поднял Эсманур, которая увлеченно рассматривала в подзорную трубу все увеличивающиеся при приближении суда в порту, строения на суше, а потом и фигурки снующих на пристани людей, и рассказывала отцу и стоявшей рядом матери все, что видит. Все трое с волнением ждали момента, когда после длительного плавания вновь ступят на твердую землю. Эсманур предвкушала новые впечатления. Нигяр испытывала робость перед этим пока неведомым ей краем и в то же время любопытство. Но никакого недоверия, ведь это место выбрал Ибрагим, а она готова была слепо принимать все, что от него исходило. А Ибрагим, мысленно обернувшись к прошлому, в котором был приближенным падишаха, его другом и зятем, его великим визирем, вдруг понял, что уже не чувствует ни боли, ни обиды, от которых страдал, покидая Стамбул, словно они были причинены не ему, а кому-то другому - тому человеку, которым он прежде был, но которого больше не существует. Он ничего не забыл и едва ли особенно изменился с тех пор. Не потому его отпустил груз прошлого. Он просто сам захотел освободиться от всего, что понапрасну мучило его, и подвел черту под тем, что бесповоротно ушло, что не имело смысла для его будущего, для новой жизни, которую ему предстоит строить на новом месте.