6:0 в твою пользу, Малфой

***

      Утро. Не факт. Она проснулась. Возможно, поэтому пусть будет утро. Да будет утро, шептали её губы, когда глаза раскрылись навстречу тьме. Тело лежало на холодном полу. Всё от кожи до костей продрогшее, изнывающее от неудобной позы. Незнакомец не предложил ей хоть какого-то куска материи, чтобы укрыться, наверняка он и сам не имел ничего подобного.       — Вы здесь?       Тишина в ответ испугала. Приподнявшись на ладонях, она посмотрела по сторонам: чёрная чернь. Что ж, сколько она уже здесь? Губы беззвучно нашёптывали мольбы о помощи, адресованные в никуда. Щелчок навесного замка, лёгкий свет, ударивший в лицо, единственное, что она успела — это спрятаться за стену с раковиной. Послышался глухой удар об пол. В ушах загремел ужасный незнакомый голос.       Сейчас меня заберут, единственное, что вскипело в голове, и она вжалась под раковину, жалкая, словно крыса.       — Сегодня ты молчал два часа, если так будет и завтра, ты не выдержишь и сдохнешь! — орал грозный мужской голос. Грейнджер стало не по себе, и она поджала колени, обхватив их руками, выставляя перед собой щит из собственного страха.       — Как всего два часа?! — насмешливо воскликнул голос, заставивший сердце радостно откликнуться.       Мужчина пытался подняться и поднять вместе с собой крохи оставшегося себялюбия. Не факт, что били его слабее, чем скидывали с лестницы, но от последнего падения его голова сильно закружилась.       — Ты изволишь шутить? Жалкий предатель!       — Я буду скучать по вам, до завтра! — крикнул незнакомец вдогонку закрывающейся двери. Голос его стал каким-то ребяческим и впервые ей показалось, что сосед может быть её возраста, а вовсе не взрослым мужчиной лет тридцати пяти, как она себе нафантазировала.       Поднявшись на ноги, поправив платье и пригладив волосы, хотя никто, даже она, не способны разглядеть эту прилежность, будь хоть оба пленника в нижнем белье. Выйдя из мнимого укрытия, пришлось заставить себя заговорить.       — Позвольте, я помогу вам подняться… — Она кинулась к мужчине, ища в темноте его руку или локоть.       — Позвольте. — Он отшвырнул её ладонь, отходя в недосягаемый угол помещения, куда она не решались ступать. Его угол. Его своеобразное владение.       — Мне просто…       — Меня сейчас стошнит то ли от вас, то ли от боли… Хотите поприсутствовать при этом в близком контакте? — Её проявление жалости было для него слишком омерзительным, чтоб это заметить.       Грейнджер ходила туда-обратно, стуча каблуками, размеренно, монотонно. Хотелось ли ей вывести из себя пленника? Возможно. Да, чёрт побери, она прилагала к этому все усилия. Вскоре её губы начали непроизвольно напевать какую-то заунывную песню, ещё немного — и она ощутит, как мужчина проклял её.       — Они возьмут вашу шею, — вдруг пылко начал молчавший, — и поднимут вас над забрызганным моей кровью полом, выдёргивая шейные позвонки под весом вашего тела.       — Мне страшно… — Стук каблуков прервался. — Неужели сложно понять, что мне…       — Так расскажите всё, что от вас требуется, и просто умрите, — предложил он с возмутительным хладнокровием.       — Почему тогда вы не сделаете так же?! — девушка повысила голос.       — Потому что у нас с вами разные проблемы. Меня здесь держит не рассказ о некоем Гарри Поттере…       — Кто вас держит? Или что?       — Вы.       — Простите?       — Вы держите меня в сознании на протяжении пятнадцати минут, хотя обычно я отключаюсь, как только меня скидывают с лестницы… — Сегодня он казался ей сильным, смелым и не таким тихим, как это было в первую их встречу. — Не вижу смысла стонать от боли и вести сумасшедшие беседы перед самим собой.       — Вы грубы со мной. Это незаслуженно.       — О-о… — Он вскинул голову, смотря на чёрный потолок невидящими глазами, — мать вашу, вы вздумали предаться своим заунывным нравоучениям?       — Вы грубый.       — Вы правильная.       — Вы невыносимый.       — Вы слишком правильная.       — Вы…       — Вы мне нравитесь, Грейнджер. Грейнджер, вы мне противны.       — Словно Малфой, — шмыгнула она и отвернулась, хотя он и не заметит, что её щёки вспыхнули.       — О чём вы? — голос мужчины дрогнул.       — Вы напоминаете мне моего знакомого.       — Хорошего? — произнёс он самым незаинтересованным тоном. — Или так себе знакомого?       — Смотря как посмотреть. — Девушка не любила обсуждать свою жизнь даже с близкими людьми, но возможность ухватиться за беседу с этим угрюмым человеком была слишком желанна.       — Вам только и остаётся смотреть в прошлое, ведь больше мы ничего не видим, — ухмыльнулся собеседник.       — Он был отвратительным, — начала Гермиона, наслаждаясь тем, как её внимательно слушали, кажется, мужчина перестал дышать. — Мы познакомились ещё в школе… Познакомились, это громко сказано. Он возненавидел меня с первого вздоха, ещё даже когда не знал и не видел моего лица. С молоком матери ему внушили прописную истину: я — чёрное пятно в его глазу, соринка, которая раздражает, а убрать её нельзя. Так мы жили долгие годы и приятно, хочу сказать, жили, нас всё устраивало. Чем меньше мне удавалось видеть этого человека, тем больше счастливых минут оставалась в моей жизни. Но всё изменилось…       — Что изменилось? — нетерпеливо заговорил слушавший.       — Всё изменилось, когда он потерял мать и… — Девушка сглотнула, к горлу подступал горький, всеобъемлюще жалостливый ком.       — Продолжайте, — настаивал незнакомец.       — Я помню похороны, — голос больше не принадлежал ей. — Всё кругом чёрное, как сейчас, только в разы страшнее. Много мужчин и женщин, все скорбят… Все… Но только не по ней. У каждого своё горе, свои потери, а она — лишь часть. Их лица серые, в глазах нет жизни, всем впору лечь по обе стороны подле неё. Она прекрасна, в чёрном платье, с ровным лицом и бледной кожей. Я стояла долго. Слишком долго рядом с ней, моя рука тянулась к её плечу. Тронь, пронеслось в голове. Она же просто спит, разбуди. — Её речь обрывалась, он не мог видеть, как девушка вытирала ладони, влажные от слёз, о подол платья, воздух вокруг стал осязаемо печальным. — Со мной никто не пошёл. Никто. А ведь она умерла из-за моего друга…       — Из-за какого именно? — слова были тяжёлыми, жёсткими, разжигающими её печаль сильнее.       — Из-за Гарри. Волдеморт убил её из-за вранья о Гарри, — из её губ вырвался всхлип, и она заговорила, словно собеседник проник в её голову, беря верх над разумом. — Он был рядом. Да, не совсем со мной. Он был рядом с матерью, стоял по мою левую руку, ту самую, что тянулась к Нарциссе. Он перехватил мою ладонь. Ничего не сказав. Что ему удалось разглядеть в моих глазах? Горе? Тоску? Боль? Всё то, что переполняло его самого. Он не злился на меня. Почему? Ведь я причастна. Но я чувствовала, что причастна. Она спасла жизнь моему другу, а взамен лишила своего сына любящей матери. Мы были вместе в ту ночь. Я не ушла, я вообще не оставляла его, пока он не начал разговаривать. А говорил он редко, почти никогда, я думала, он лишился языка. Думала, — её голос стал мягким, воспоминания чего-то приятного были так непривычны, — пока он не поцеловал меня однажды.       — Поцеловал вас? Он вас? Сам? Вы уверены? — возмущение сорвалось с его губ, прежде чем он был способен заткнуться.       — Что значит, уверена ли я?       — Быть может, это вы…       — Вы издеваетесь надо мной? — Слёзы наконец перестали питать её мрачные мысли.       — Я слушаю вас, и вам это необходимо. Так расскажи мне, чем всё закончилось, и почему я похож на этого несчастного мужчину?       Поразмыслив над его словами, она решила, что не будет ничего страшного, если появится возможность высказать всё, что переполняло её эти годы. С чем она жила рука об руку, со своей виной и страхом перед испорченным будущим.       — Скажу одно, молчать с ним было так же уместно, как и говорить. Я сошла с ума. Человек, ненавидевший меня, желал быть только со мной, не впуская никого в свой дом и не выпуская меня. Вначале это пугало, затем даже нравилось.       — И чем же все кончилось?       — Тем, что я однажды открыла дверь. Дверь. Чёртова дверь, скажите, кто их придумал? — Она замолчала, ожидая ответа. — Вы молчите? Вы молчите, как он. Только теперь мне страшно от тишины. За дверью был Гарри. Злой. Почему-то он был зол, разве он имел право? Он вошёл. Вошёл, не сказав мне ничего и встретившись взглядом с кем-то за моей спиной, схватил меня за плечи и начал умолять, чтобы я ушла с ним, чтобы я вернулась в нормальную жизнь. Позади меня стоял Малфой. Он ничего не говорил. Он избавил меня от крепких пальцев Гарри и ударил его в лицо, так что затылок моего друга впечатался в дверь, а очки разбились, упав на пол. Точнее, Малфой встал на них, с таким наслаждением, с таким самоотверженным тупым зверством, которое я никогда не видела в нём. Он бил, он бил и бил. — Речь перешла в сбивчивый шёпот. — Вся злость, что осталась у него за смерть матери, проснулась в один момент. И как думаете, что я сделала?       Незнакомец молчал, его дыхание стало частым. Попытаться коснуться его рукой не удалось, он ушёл на недосягаемое расстояние, всё это время пока она говорила, слушавший отдалялся.       — Почему вы молчите?       — Что… — прошептал он. — Что вы сделали?       — Вы бы воспользовались палочкой? Он не стал, и я не стала. Кажется, он получал удовольствие от насилия. Его руки были в крови, Гарри потерял чувство реальности и уже просто лежал, принимая удары. Я взяла литую фигурку, даже не помню какую, это так глупо. Не запомнить оружие, которым изничтожила свои чувства. Удар. Ещё удар. До тех пор, пока на белых волосах не появилась кровь, и он не упал мне под ноги. Человек, который был мне близким, упал на пол, а я не думала об этом. Затем был поиск исключений, я отворила дверь, попыталась поднять Гарри, и он, оперевшись о моё плечо, вышел из дома. Вышли. Мы оба вышли. Представляете? — Она сбивалась, теряла нить повествования. — Я думала, что убила его, и ушла. Я же гнилая. Вы посмотрите, это видно даже в темноте. И какова была моя радость, когда я увидела его…       Пройдясь вперёд-назад, она стучала кулачком по стене, слушая гулкий, мёртвый звук.       — В тот день была статья в газете, список новых убитых. Я всегда покупала её. Мне запрещали выходить на улицу, это было рискованным поступком. Надев чёрные очки и убрав волосы под платок, чтобы никто меня не узнал, я совершала такие вылазки раз в месяц… И представляете, он тоже брал эту газету, протягивал свою руку, горделиво оголяя метку Пожирателя, его взгляд остановился на мне. Как думаете, он узнал меня? Как думаете, можно узнать человека, который предал? Можно убить его перед всеми? Почему он не убил? — Гермиона сползла по стене, кусая ногти.       — Я думаю, он желал отомстить, — вновь заговорил он.       — Необходимо прощать… Ведь если бы я могла вернуть всё назад…       — Вы бы позволили ему убить Поттера? Вот так, простым маггловским способом. Забить его насмерть?       — Я не…       — Он и сейчас хочет вам отомстить.       — Глупости. Он, должно быть, уже мёртв… столько времени прошло.       — Вы так спокойно говорите об этом, мисс Грейнджер?       — Лучше пусть он будет мёртв, чем живёт с мыслью, что я предала его, сделав не тот выбор.       — Быть может, когда он думает об этом, он не чувствует боли.       — За то. — Она подошла к нему, нашла его в темноте и толкнула в плечо. Зачем? Просто злость заполнила её, злость на саму себя и этого мужчину, вызвавшего откровение в её сердце. — За то, что я чувствую боль и вину.       — Незаметно, Грейнджер, — прозвучало грубо и надменно.       — Мне кажется или вы на его стороне? Вы… тот, кто получает боль сполна, ежедневно…       — А вы…       — Что?       И он замолчал.

***

      Громкие голоса, завязанные глаза и холодный железный стул, всё, что отложилось в памяти от первого допроса в её жизни. Им нужен не Поттер. И это странно. Что, если…       Нет. Главное — не думать об этом. Главное — думать как можно меньше. Когда её вели обратно в камеру, сердце трепетало от радости. Там она будет с уже знакомым, пусть грубым и нервным, но своим уже устоявшимся соседом.       Толчок в спину, снова непослушные пальцы убирают с глаз ленту. Её не толкнули с лестницы, но неплохо упёрлись рукой в плечо, так что её коленки содрались в кровь, ударившись о мертвецки-холодный пол. Ступеньки не казались теперь таким лёгким препятствием, она переводила дыхание дважды, спускаясь вниз.       Придя в себя, Гермиона начала звать мужчину. Он упрямо не желал подавать признаков жизни, словно девушка была виновата в том, что её не убили, там, наверху. Она спрыгнула с последней ступеньки и приступила к поискам своего соседа, и лишь когда носки туфель соприкоснулись с его ботинками, она заставила заговорить молчавшего.       — Вы что… не собираетесь тут рыдать? — прошипел он.       — А должна? — Её самоуважение испарилось, настроение стало таким гадким, как этого мог возжелать собеседник.       — Вы рыдали от крысы, а после пыток вы чувствуете себя превосходно? Вы фетишистка побоев? — Его словно оскорблял сам факт, что она осталась жива.       — Меня только допрашивали. Бить будут позже, если вас это обрадует.       — А если не будут?       — Что вы имеете в виду? Я пойду сразу после вас.       — Вы в этом уверены? Вы так решили? Вы хотите дать мне шанс отдохнуть?       — О чём вы?       — Мы отличные подопытные для Волдеморта. Не понимающие друг друга, ни в чём.       Она оскорбилась. Желание покинуть эту комнату было нереально дурацким. Куда? Если единственный человек, способный мыслить разумно, находится здесь, рядом с ней. Он ведь способен быть разумным? Ей хотелось в это верить. Всю жизнь впереди неё шли мужчины, ей доставалось управлять, мыслить за них или подталкивать в нужное русло, а сейчас приходится быть одной. И пусть этот незнакомец высокомерный и, возможно, чокнутый, ей приятно думать, что она в безопасности, когда рядом с ним.       — Может, их интересует вовсе не… — Он замолк, собираясь с мыслями, это имя для него было непостижимым. — Не Гарри Поттер?       — А кто?       — Быть может, ваши друзья, например, — безучастно говорил незнакомец.       — С чего вы взяли? — осторожности в её голосе было с лихвой.       Приблизившись к ней вплотную, завладев её страхом и вспыльчивостью, он терял терпение.       — Скажите, где ваши друзья? — Грубость и сухость вопроса напомнили ей миновавший допрос.       — Почему вы решили, что я должна вам рассказать?       — Вы доверитесь мне. — Он взял её руку.       — Нет. — Как же ей хотелось посмотреть на его руки.       — Это происходило со всеми до вас. Мозг не выдерживает, и человеку хочется рассказать всё.       — Не в моём случае… — Она попыталась пресечь касание его требовательных пальцев.       — Где ваши друзья, Грейнджер? — прорычал он в лицо.       — Зачем вам это? — взмолившись, девушка отступила на шаг, теперь он держал её за вытянутую руку, вглядываясь в темноту.       — Вы начнёте доверять. Рано или поздно. Абсолютно все… — дверь открылась, свет ударил девушке в глаза.       — Кто следующий? — прогремел мужской насмешливый голос.       — Тебя ещё интересует моя избитая физиономия, ублюдок? — Малфой выпустил руку девушки и, зажмурившись, прижав запястье к себе, она слушала, как он отдаляется от неё, поднимаясь по ступенькам.

***

      — Ему же больно! — Она стучала в дверь, сдирая кулаки. — Ему необходима помощь. Вы, нелюди! Откройте!       Скатившись по дверям, она разрыдалась в голос, прерывая стоны незнакомца. Правда в том, что это она должна быть вместо него, все эти удары предназначались ей. Стало стыдно дышать. Послышался то ли стон, то ли рык, видимо, мужчина попытался сжать зубы или закусил руку, чтобы не издавать душераздирающих криков. Израненный, он зачем-то думал о её слезах и том, что каждый его стон убивает в ней самоконтроль.       Девушка поднялась, готовая предоставить помощь, которая ей по силам.       — Я могу промыть вам раны…       — Нет. Не нужно.       — Но я могу…       — Вы меня не видите, а прикоснувшись, можете вообразить себе невесть что.       — Если вы можете подавлять в себе боль. Это не значит, что я могу терпеть за вас…       Найти тело в темноте оказалось непросто. Мужчина лежал у стены, полностью обездвиженный и лишённый нормального дыхания. Гермиона намочила носовой платок, найденный в его кармане, и протёрла ему лицо, уложив его голову себе на ноги, так чтобы хоть затылок не чувствовал этот жуткий промёрзший пол.       Час, прошедший в тишине, показался ей бесконечностью. Лишь когда дыхание мужчины стало спокойным и размеренным, она смогла расслабиться, изредка протирая его холодные скулы, лоб, губы, изучая его лицо на ощупь, фантазируя, как бы он мог выглядеть. Ей казалось, что он спит.       — Знайте. — От неожиданного обращения она подпрыгнула на месте. Успокоившись, девушка коснулась рукой его волос, заставив замолчать, наслаждаясь моментом. Его никто так не касался. Может, мать. Но это нечто иное. Отогнав от себя непрошеные мысли, он продолжил, в надежде, что девушка не прекратит его гладить. — Я мечтаю выкрасить тут все стены их кровью. И пусть я ничего не увижу в чёртовой темноте, это не главное.       — Вы жестоки, — заключила она, пропуская пальцы сквозь его запутанные волосы.       — Я знаю.       — Но вы имеете на это право.       — Гермиона, вы не поддерживаете насилие.       — Откуда вам знать? А если за этими стенами я была гадким и чёрствым человеком?       — Гермиона… — Она коснулась пальцами его губ, перекрывая их, и тут же спрятала руку за спину, сокрушаясь от такого посредственного жеста, будто они друзья.       — Не называйте меня так… не говорите это постоянно… мне кажется, моё имя вас раздражает, но вы всё равно произносите его, — выпалила она.       Капавшая вода успокаивала. Если закрыть глаза, то можно представить свой дом, где кран так же непослушно мешал ей спать, как здесь. Только теперь этот звук стал волшебно-приятным. Так они оба молчали. Что происходит сейчас в его голове? Грейнджер хотелось прочувствовать его эмоции кончиками пальцев, которые покоились на его затылке.       — Вы всегда такая капризная? Или мне так повезло?       — Я грубая. Вы меня раздражаете.       — Простите, что я делаю? — Он попытался приподняться, его смех раздался в таком не положенном для этого веселья месте.       — Почему, почему вы смеётесь? — Удивлённая девушка пыталась перебить его внезапное помешательство. На это он нашёл её руку в темноте и приложил к своей голове на прежнее место.       — Вы не можете быть чёрствой. Вы скорее слепо-добры, так же, как и ваши друзья.       — Откуда вам знать? — Она не продолжала гладить его, но рука покоилась там, где он указал ей остаться.       — Мне кажется, вы красивая. — Грубость в голосе не сочеталась с приятными словами, и ей стало отвратительно.       — Вы решили издеваться? Вы же не видите меня. — Она прикоснулась к своему осунувшемуся от бессонной ночи лицу.       — Я чувствую.       Он хотел подняться, его тело подалось вперёд, затылок приподнялся с её ног, но всё, что удалось обезображенному телу, это сесть около девушки, так бережно прикасавшейся к нему.       — Сегодня, — он попытался говорить сильнее, чем позволяла слабость, — вы были для меня ангелом. Пусть чёрным и вспыльчивым, но ангелом.       — О чём же вы… — Побоявшись, что он бредит, она незамедлительно позволила себе притронуться к его лбу. Тот был холодный и сухой.       — Но ведь это не значит, что вы перестанете раздражать меня своими прописными истинами? Знаете, мне нравится спорить с вами.       — Вам нравится ссориться со мной?       — Вы очень мне нравитесь, когда злитесь, — слова послышались сквозь улыбку. Он тихо рассмеялся и убрал её ладонь со своего лба.