6:0 в твою пользу, Малфой

***

      Шли дни, и если бы не странный сосед по несчастью, они наверняка ползли бы хуже некуда. Новый знакомый умел играть её эмоциями, в некоторые минуты с ним становилось настолько хорошо, что приходилось ловить себя на мысли, как изумителен человек, находившийся рядом. Хотя чаще мужчина обращался невыносимым, и тогда хотелось забиться в угол, исключив любое его слово и вздох из своего мироощущения. Всегда, когда случалось замкнуться в себе, он колол её скорлупу. А в моменты ненависти и желания ударить его он хватал за руку и, мрачно усмехаясь, спрашивал:       — Ты хочешь, чтобы я и тебя ненавидел, да?       Это грубое «ты» растопляло в ней всю озлобленность и заставляло пылко возражать против. Сегодня всё начиналось тихо. Её мнимое утро длилось уже несколько часов, а они не спорили и даже не пытались заговорить. Грейнджер собралась закрыть глаза и погрузиться в двойную темноту, когда тишину нарушил неестественно-заинтересованный голос.       — Расскажите мне, как там, за этими стенами? Хочу услышать что-то приятное перед тем, как мне выломают суставы на пальцах, а затем вправят… а затем снова вывернут… — бормотал он, вспоминая не самые приятные моменты жизни.       — Я не знаю, о чём рассказывать. Не говорите так. Будьте хоть немного серьёзны. Скоро один из нас будет мёртв, а вы дурачитесь…       — Она не хочет говорить мне о том прекрасном мире, а я сам уже забыл, как солнце грело моё лицо и как птицы пели на улице, — тихо шептал он. — Я умру, так и не услышав хоть чего-то отчасти приятного, даже вашего голоса? Я сегодня дважды пойду к ним, и нет… нет, не спорьте, хоть ваш голос и приятен, я не намерен слушать отказа. Будьте так любезны, Гермиона, исполните прихоть умирающего. Сядьте на пол, а я размещусь рядом, вот так-то лучше. Вы очень даже ничего, когда слушаетесь меня.       Он сел справа от неё и, прижав висок к стене, наблюдал за её темнотой, и если разглядеть друг друга они не могли, то, по крайней мере, чувствовали несуществующие взгляды.       — Вы, должно быть, за время нахождения со мной стали бледной и слишком худой? Если вы продолжите отказываться есть их хлеб, то мне придётся остаться тут вновь одному. Вы хотите покинуть меня? Если вы расскажете мне о прошлом мире, это должно помочь вам стать более живой. — Он улыбнулся и прижал её руку к своим губам, чтобы она почувствовала его эмоцию, неспособную разглядеть в темноте.       — Быть серьёзным вам слишком сложно? Вы хоть когда-нибудь испытываете страх или хотя бы чувствуете мой?       — Ни секунды. Если я позволю себе это, я сдамся. Это того не стоит.       Он взял её вторую руку и кончиками больших пальцев начал поглаживать замёрзшую кожу. Слишком легко, не подозревая, как ей это приятно.       — Вы любите зиму. Вы любите пробовать вкус снега с подоконника, а также, — его голос сделался нежным, словно он раскрывал тайну, — вы любите холодные пальцы. Касания на своей тёплой коже, оставляющие мурашки. Очень холодные пальцы, неприятно-холодные, почти такие же ледяные, как у меня.       — Это неправда.       — Хотите сказать, что я не угадал? — Его слова улыбались, каждая буква хохотала над ней.       — Возможно.       Ври. Ври мне, маленькая дрянь. Кому как не мне знать, что тебя заводит.       — Не возможно, а наверняка я прав.       — Это личное.       — Выходит, я знаю вас очень хорошо. — На что бы он ни намекал, намёк был ею не понят.       — Нет.       — Ну вот опять. Вы глупо спорите.       — Отпустите. — Она попыталась вырвать свои руки из его пальцев, но не смогла.       — Не будет ли вам угодно заткнуться?       Тебе нравится, я чувствую, как тебе это нравится. Признай.       — Хватит!       — Не будет ли вам угодно убраться к чёрту! — прошипел он.       И оба они погрузились в раздразнённую грусть, лелея в себе это чувство. Воспоминания о мире за пределами этого ада были для них невыносимо прекрасны. И хоть ни один не признался, думали они сейчас друг о друге.       — Ну же… — начал он вновь уговаривать её. Так спокойно, будто не посылал минутой ранее.       — Сейчас декабрь. — Пришлось сдаться и предоставить своей фантазии развлечь его. — И, должно быть, снег слегка припорошил дороги, подтаивая от касаний подошвы чёрных ботинок. Оставляя дорожку ваших следов. Он падает на волосы, на ваше чёрное пальто, на нос. Падает и тает, охлаждая, принося с собой зимнее настроение. Ветер шепчет о надвигающихся праздниках, солнце не видно за тяжёлыми облаками, они несут в себе будущие сугробы. Каждый дом украшен гирляндами, вы проходите мимо маленького магазинчика, откуда доносится музыка, запах свежей выпечки и речи покупателей, беззаботные, пустые, но такие приятные. Мандарины, такие яркие, что взглянув на них, чувствуешь сладкий привкус во рту… мёд.       — Мёд… — прошептал он, взяв кусок хлеба, который лежал на стакане и, разломив его ровно посередине, протянул ей в немой просьбе поесть. Чувствовать, как она слабеет, было для него невыносимо.       — Да, мёд.       — Вы пахнете мёдом.       — Я пахну дешёвым мылом и вашей кровью… — И если первое ей было противно, то второе вгоняло в отчаяние.       — Хлеб кладут на стакан с водой, когда кто-то умирает. — Он часто говорил о другом. Раз, и ты уже не улавливаешь его мыслей. Они бегут впереди него, обгоняя разум и устремляясь во мглу. — Вот я, кажется, скоро. — Он закашлялся, но моментально оправившись, заговорил радостно и бодро. — Примите это в память о вашем новом друге. Не вспоминайте его колючим словом, лишь только хорошее, даже в этой черноте…       Она стукнула его по руке, и хлеб, протянутый ей, упал на пол, потерявшись из зоны досягаемости. Мужчина помолчал с минуту и вновь взял её руки в свои.       — Хорошо. Давайте заткнёмся. — Он опустился на пол, положив голову на её колени, таким привычным было это движение, что оба почувствовали только удовольствие. — Вы не доверяете мне, умалчивая, где скрываются ваши друзья, хотя меня скоро убьют. Но при этом не желаете моей смерти… Нет. Не надо меня перебивать и говорить со мной тоже не надо.       Так шли их часы, ночные, а может, дневные, во всяком случае никто не приходил, чтобы разлучить их. Руки Грейнджер гладили его волосы, теперь расчёсанные, благодаря каждодневным манипуляциям тонких пальцев.       — Слышите? — прошептала она. — Наверху движение, значит, они скоро придут за мной.       Мужчина поднял голову и, быстро встав, отошёл от неё. Минут пять они молчали, не решаясь нарушить благую тишину.       — Не думал, что вы не догадываетесь… — еле слышно бормотал он. — Как можно всё забыть? Как…       Он замолчал и ждал, когда же она заговорит с ним.       — Мне кажется это абсурдным, но я… Я могу знать вас? Я могла знать вас раньше? Любой ваш ответ сделает мне больно, — прошептала Гермиона.       — Мне слишком часто делали больно, теперь я могу делать это для других. Для вас.       Он не желал ей отвечать, тогда она подошла к нему, положив руку на его напряжённое плечо.       — Скажите мне, я вас знаю? — прошептала она в его ухо, словно дьявол.       — Признайтесь себе сами, тогда мне не придётся ничего говорить.       Послышалось, как отпирается дверь. Он шагнул в темноту, и тогда свет от дверей осветил только её саму и пустоту вокруг.

***

      — Вы любите холодную воду?       Вопрос без ответа. Откуда ему знать, что он любит, если другого здесь нет. Иное дело — его дом, там он любил душ, горячий и холодный, кажется, его называют контрастным. Через мгновение его уносит та самая горячая вода, он стоит в душевой, кругом пар, запотевшие зеркала и аромат мятного геля для душа. Занавеска приоткрыта, и он может наблюдать за всем, что творится вокруг. Этого не может быть, это иллюзия, сейчас он в карцере с девушкой, задающей нелепые вопросы. С девушкой… проносится в его голове и ударяет в затылок.       Теперь он уже не в ванной, а подле неё, за дверью… Слышит, как капли воды бьют о душевую кабину. Она там. Только загляни. Никогда, он никогда не смел войти в ванную, когда там была Грейнджер. Пусть это его дом и пусть это было самым безрассудным и манким желанием, ворваться и прикоснуться к ней, но он не смел. Только не так.       Его голова начала раскалываться. Что происходит? Пальцы касаются затылка, и он чувствует что-то тёплое, посмотрев, замечает кровь, стекающую неприятной струйкой за воротник рубашки вниз, по позвоночнику, она отпечаталась на пальцах и затекла под ногти. Вокруг всё кружится, он теряет равновесие и вот уже лежит подле своей двери, распахнутой настежь, а на полу осколки от очков Поттера, один из них вонзился ему в запястье, молча отомстив за своего хозяина. Неприятно. Больно. Необходимо его вытащить. Безуспешно. Закрывает глаза, а открыв, уже бежит в зал, отпирает дверь, дальше, по мягкому ковру в библиотеку, где-то же должна быть она, куда она делась? Ему больно, голова гудит, нужна помощь, он силится выкрикнуть её имя, но губы словно склеило. Огромный дом, комната за комнатой, просторные коридоры, но ощущение, что ему не хватает воздуха, а стены сужаются, её нигде нет, вообще нигде… Дыхание покидает, хрип в груди пробуждает отвращение от самого себя, всё как сейчас. Картинка дома мутнеет.       Она ушла. Бросила его. Осознание собственной ничтожности тупит боль в голове, и он кровавыми пальцами прикасается к вискам, так же, как делала она, он до сих пор ощущает её прикосновения. Кожу на месте касаний так и пронизывает холодом.       — Вы слышите меня? Эй? — повышает голос Грейнджер. Слова хватают его за мысли и утягивают в реальность. — Холодная вода — это ужасно, вот что я хочу сказать.       — Простите, я, кажется, умирал минутой ранее. — Он продрог всем телом и вовсе не от холода. Заходясь в кашле, Малфой жалко пятится от неё назад. Самое страшное случилось сейчас, он ненавидел, когда это происходит.       — Вам плохо?       — Нет, что вы, — мягко ответил он, а затем добавил более жёстким, чужим голосом. — А вам не всё равно?       — Мне не…       — Вы бросили человека на пороге собственного дома с проломленной головой. Так я повторю, вам не всё равно, каково мне сейчас?       — Вы не имеете права ранить меня моим откровением. Это жестоко и глупо.       Вот же лживая тварь!       — Это жестоко?! — Он подбежал к ней и ударил ладонями по стене, по обе стороны от неё. — Вот это жестоко. — Его губы касаются её лба. Девушка, пытаясь отстраниться, больно ударяется затылком о стену, в воздухе слышится его ухмылка.       — Отойдите от меня. Немедленно отойдите!       — Её голос похож на ваш. А мой, мой голос ни на кого не похож? — Он по-прежнему касался губами её лба и вшептывал слова прямо в голову, опасаясь, что по-иному их не понять.       — Нет. Не знаком, — выдавила она и отвернулась. Любое касание от мужчины ей казалось непостижимым.       — Жаль. — Он отпустил её, позволив скрыться во мраке. — Ведь она снова разговаривает со мной. Почему она не замолчит?       Ему хочется вернуть её, снова коснуться. Это как болезнь, имеющая обострение, если ей позволить пустить свои споры по организму. А он щедро удобрял её каждодневным присутствием источника заражения.       — Где же вы? — Испуганный и нервный, его голос стал чужим, пугающим, он сам себя испугался. Но кто же знал, что он способен так искусно играть? А может играть так просто, потому что он и вправду болен?       Необходимо внушить ей страх. Никакой жалости. Уничтожь в себе жалость.       Она двигалась медленно, сняв с ног туфли, не издавая ни единого звука, подобно мыши, опасающейся нападения кота. Успокоившись, девушка думала, что его нападки прошли. Но внезапно мужчина сменил шаг на бег, молниеносно проносясь мимо неё, пальцами блуждая по стенам в поисках чего-то или кого-то, это она поняла, когда его руки добрались до неё. Появилось желание слиться со стеной, позади, исчезнуть, раствориться, всё что угодно, лишь бы не ощущать себя рядом с ним. После необоснованного всплеска эмоций этот человек стал жутким, странным, вызывающим панику в её голове.       — Где? Где же он? Ты слышала? — звучало в её голову. Резкий переход на «ты» и вопрос, на который она не может дать ответа.       — О чём же вы…       — Она звала меня, сейчас, она звала меня… — Он упал перед девушкой на колени и задрожал, вцепившись в её юбку. Длинные пальцы готовы были разорвать материал подола, а затем и ноги его обладательницы.       — Нет. Успокойтесь. — Она с трудом заставила себя подняться и коснулась его виска, боязливо, медленно, будто пытаясь укротить змею.       Мужчина взял её руки в свои. Чёрт, как же хотелось увидеть его лицо.       — Скажите мне, — он говорил тихо, боясь, что темнота их подслушивает, — вы делали что-то плохое, неправильное, о чём жалеете каждую минуту? Я сейчас в таком же положении, мне важно знать… что не один.       Убеди меня сделать это с тобой. Убеди меня, что ты тварь.       Грейнджер силилась сказать утвердительное «да», когда его неуловимые пальцы коснулись вен на её запястьях. Она прикусила губу, заставляя себя заткнуться.       — Скажите! — закричал он, сжимая ещё сильнее. — Немедленно!       — Да, чёрт возьми. Да, я пала ниже вашего, и вы прекрасно помните из-за кого. Я уничтожила чувства человека, которыми дорожила больше, чем своим дыханием.       Запястья почти освободились от его плена. Разжав пальцы, он, будто неожиданно опомнившись, сжал их вновь, боясь, что девушка исчезнет.       — Я говорила вам, что совершила ужасный поступок. Но не верю и до сих пор не хочу признавать этого… Зачем вы заставляете меня вспоминать, зачем вам причинять мне боль? — Пара горячих слёз упали на его пальцы. — Я готова пожертвовать своими запястьями, лишь бы не помнить этого никогда.       Он замолчал, медленно наклонив голову, это она почувствовала по тёплому дыханию на своих сжатых запястьях, и поцеловал одно, а затем другое, в тех местах, где только начала заживать кожа после верёвки, и там его прикосновения отпечатались навсегда. Она испуганно отстранилась от него.       Это хуже, чем оторвать. Вы отгрызли их… Вы…       — Зачем? Вам нравится делать мне невыносимо больно? Никогда, слышите, больше никогда. — Её голос дрогнул, и она замолчала.       — А ему, думаете, было не больно?       — Больно… — повторила она за ним.       — Если бы я попросил вас поцеловать меня, хоть на секунду вы бы могли представить, что исполните мою просьбу? — Он возненавидел себя за эти слова.       — Я…       — Немедленно сделайте это, я хочу чтобы её голос исчез, отвлеките меня.       Попытавшись исправить ситуации и те слова, что без его ведома слетели с его губ, он свёл своё желание обладать ею к помешательству чокнутого выдуманного персонажа, которого он активно для неё играет.       — Простите. Нет.       — Вам проще думать, чтоб я умер, чем коснуться меня? Я настолько вам противен?       Ощущение, что она делает это специально. Бьёт и бьёт, дожидаясь, когда его душа вымрет. Неужели он не заслуживает её поцелуя? Неужели он навсегда был, есть и будет для неё никем?       — Я не могу целовать вас. Я не понимаю вас.       — Я прошу вас… прошу.       Парень был жалок и страшен. Такое вообще возможно? Жалеть человека, которого боишься. Сверху послышался шум, и с неминуемым унижением она обняла его. Всё что угодно, лишь бы не уходил. Всё что угодно, лишь бы заткнулся. Через объятия она впитывала его боль, его чокнутое мироощущение.       Уткнувшись носом в воротник его рубашки, она не решалась разомкнуть объятий, и лишь когда он попытался стряхнуть её руки, пришлось медленно отстраниться. И видит Бог, заветной мечтой было прекратить всё это. Вот только запах, запах его тела оказался таким родным и знакомым. Её сознание поплыло. Она не смогла остановиться, проводя губами от воротника его рубашки, касаясь шеи и слегка прижимая свои губы к его подбородку, от этих прикосновений мужчину затрясло. Ей это нравилось, ей это было знакомо.       — Она говорит со мной. Та тварь, которая предала, она говорит со мной, когда я молчу. Вы слышите её голос? — Он оттолкнул её.       Прекрати. Прекрати. Прекрати это чувствовать. Идиот. Рукавом рубашки он вытер то место, где были её губы.       — Голос?       — Он похож на ваш, такой же… — Малфой сглотнул. — Нет, ваш приятнее, её голос мне мерзок. Она думает, я прощу её, разве это не вершина нелепости? Кристальное полоумие, это так низко с её стороны. Она такая жалкая, когда шепчет мне слова прощения по ночам. Скудоумная сука, думает, что я так сильно любил её, раз способен забыть…       — Зачем вы мне это говорите? — Она отвернула от него лицо, в надежде, что так не сможет расслышать слов. Почувствовав это, он схватил её за подбородок и заставил смотреть на себя, пусть она и не видела его.       — Я никогда не встречал такую жалкую дрянь, как она. Я убью её. Сделаю всё, чтобы не слышать её голос.       — Это речь умалишённого, остановитесь. — Она мягко сжала его руку, ту самую, касающуюся её подбородка.       — Теперь вы начинаете понимать, что я такое?       — Я…       — Тихо. Снова. — Он отшатнулся от неё и вновь упал на колени.       Пытаясь найти его руки в темноте, Гермиона прикоснулась к плечам, затем к голове, ладони его были плотно прижаты к ушам. Состояние, близкое к помешательству, заставило испытать панику.       — Нет. Успокойтесь. Нет никакого голоса.       — Грейнджер! — закричал он отчаянным, полным горести воплем, поднимаясь с колен и хватая её за плечи. — Ради всего святого скажи, что ты слышишь этот голос. — Его растерзанное состояние не позволяло больше кричать, и он сипел, уткнувшись ей в плечо, содрогаясь всем телом.       — Я слышу только ваше сумасшествие, — прошептала она и обняла его, пытаясь подавить дрожь. Единственное, что она могла, это оградить мужчину от страданий собственным теплом.       — Боже. — Он стряхнул с себя её руки и отшатнулся, словно от объятий дементора. — Больше никогда… слышишь? Никогда так не делай.       Отойдя в сторону и поразмыслив, он вновь вошёл с ней в близкий контакт, играючи, погружая её в свои параноидальные фантазии. Его объятия были не такими неловкими, как у Грейнджер. Он обхватил её жёстко, без права вырваться. Побудь с таким человек больше часа, и ты свихнёшься вместе с ним. Он делал всё, чтобы нервы девушки сдали. Теплое дыхание отгоняло холод от её левой щеки, именно так он стоял, прижавшись к ней, а позади ничего, только стена. Она зажата между мёртвым предметом и будущим мёртвым человеком.       Если бы она только знала, что обняв его раз, откроет в нём ту зажитую рану, зашитую наспех тонкой нитью под названием месть. Ему мало её, мало одного объятия. Взяв себя в руки, он постарался опомниться:       — Я сверну ей горло. — Малфой прижимает её к себе и ухватывается за тонкую шею.       — Кому… ей? — Попытавшись вырваться, Грейнджер только усилила его желание перекрыть кислород.       — Вот так… — Его пальцы безжалостны и жестоки. — Как и тебя сейчас, я возьму её за шею… — На мгновение ей показалось, что ноги оторвались от пола, настолько сильно он приподнял её, сдавливая сонную артерию и мешая произнести хоть слово.       Сверху послышались шаги, на что парень прижал девушку к стене и, не отпуская её измученной шеи, попытался успокоить дыхание, подавляя в себе желание убийства. Его щека прикоснулась к её, и с каждым поворотом ключа он прижимался к ней всё сильнее, силясь полностью закрыть её своим телом, не желая отдавать свою жертву в чужие руки.

***

      Они больше не разговаривали. Ни когда её швырнули в карцер после допроса, ни когда он пошёл во второй раз вместо неё. Ей не хватило смелости даже поблагодарить, ведь после случившегося появилось желание согласиться на какие угодно пытки, лишь бы не находиться с ним рядом.       — За что? — сидя на лесенках, шептала она в рукав платья, мокрый от слёз.       Один раз ей показалось, что он подошёл к ней, но также через минуту, послышался шум воды и стало ясно, мужчина даже не пытался оказаться рядом. Вода текла и текла, она слышала, как сосед умывался и делал это на протяжении пятнадцати минут, пытаясь привести себя в чувства.       — Вы слышите меня? — наконец ей захотелось разорвать это недопонимание.       Мысли незнакомца были заняты чем угодно, кроме её разговора.       — За что вы ненавидите меня? — обратилась она, вышвыривая слова подобно ножам в его сердце.       Если бы он только мог её не слышать, как же хотелось уйти отсюда.       — Помните, вы говорили, что я похож на одного вашего неудачника? — Закрыв кран, он наконец оторвался от своих манипуляций с ледяной водой.       — Не называйте его так. — Вытерев слёзы платком, что остался у неё от незнакомца, Гермиона оживилась новым разговором.       — Мы вправду с ним похожи. Меня предала женщина, которую я любил. — Он промолчал, пытаясь сглотнуть дальнейшие факты, и вскоре продолжил. — Заметьте, вы говорили, что он вам дорог и прочую чушь. У меня было всё сложнее — любовь. Вы верите в такое чувство?       — Да.       — Вы глупы и сомнительно невежественны.       — Это опять ваши нападки? Облюбленное и единственное занятие тут поливать меня грязью? Знайте, ваши слова меня не задели.       — Да пожалуйста. Заденут позже, когда ваш скудный мозг поймёт их. — Он плечом опёрся о стену, встав рядом с девушкой. — У меня в запасе пара нескончаемых часов, понаблюдаем, насколько долго вы соображаете.       — Я бы хотела ударить вас. — Подняв голову, пришлось обратиться в пустоту.       — У вас это отлично получалось и до сих пор, я не сомневаюсь, ваши таланты не утрачены.       — О чём вы…       — О вас. Как это ни прискорбно, все мои мысли о вас. Мне больше не о ком думать.       — А о вашей девушке? Единственное, что нас тут спасает — это мысли о любимых нами людях.       — Я ненавижу тех, кого любил.       — Значит, вы ещё не любили. Или не умеете это делать. — Злость её слов передалась ему воздушно-капельно.       — Вы размозжили голову вашему трахателю. Это вы называете любовью?       — А вы?.. Вы… — она захлебнулась от слов, ударивших её самообладание.       — А я имел неловкость вляпаться в это дерьмо.       — Вы, конечно, дурно воспитаны, если считаете любовь отвратительным чувством.       — Только что я оскорбил вас, а вы не посмели нахамить мне. Идеалистка.       — Мои родители любят друг друга, любовь имеет право на существование, — она говорила, стараясь выкинуть его гнилые слова из головы.       — Мой отец после смерти матери решил издеваться надо мной. Так вымещается настоящая любовь? Необходимо загубить плод, порождаемый этим гнилым чувством?       — Не стоит думать плохо об остальных, сравнивая всё по одной модели. — Она остановилась, осмысливая вышесказанное. — Мне жаль вашу мать. Простите.       — Любовь — такая же дрянь, как и все женщины, — сказал парень. — И вы не должны мне перечить.       — Значит, я, по-вашему, дрянь?! — вскричала девушка, спрыгнув со ступенек.       — Я поведаю вам страшную истину, — торжественно заявил незнакомец. — Я разочарован в вас, если любовные присказки вызывают в вашей глупой голове доверительное отношение.       — Боже! — взвыла Грейнджер в неистовом бешенстве, не имея возможности связать больше двух слов.       — Позвольте, я потрогаю вашу голову, быть может, там обширное ранение, от какого-нибудь урода. Типа вашего Поттера.       — Вы омерзительны. Я больше не намерена слышать это. — Её дыхание теряло силу, кровь прильнула к лицу, стало жарко.       — И что вы сделаете? — напевал он в мотиве её излюбленной, занудной песни, так сильно раздражавшей теперь их обоих. — Выйдите из этого чёрного квадрата сию же секунду? Протаранив стену? А может, дверь? Нет-нет. Лучше потолок. — Он запрокинул голову, мурлыкая себе под нос мелодию, наслаждаясь бешенством девушки, проигравшей спор.       Поняв, что все её аргументы исчерпаны, Гермиона рванула в темноту, так уверенно, будто точно знала источник столь неприятного звука и её негодования. Протянув ладони вперёд, девушка толкнула певшего с такой силой и эффектом неожиданности, что парень ударился затылком и лопатками о стену. Его стал душить безбожный, жуткий кашель, заглушивший мелодию, срывающуюся с его губ. Захлёбываясь слюной или кровью, которая, видимо, постоянно оставалась в его рту, он опустился на колени. Грейнджер кинулась было к нему, в ужасе от того, что натворила, но приступ прекратился. А она так и осталась стоять около него, чувствуя, как мужчина поднимается на ноги и дышит ей в лицо. Дыханием это назвать сложно, но воздух из его лёгких пытался совладать со своим хозяином и не дать ему упасть перед ногами женщины, которую он всецело презирал.