6:0 в твою пользу, Малфой

***

      — Всё идёт по твоему плану?       — О чём ты?       Просторная комната с огромными окнами, занавешенными настолько плотно, что от темноты не спасает маленькая свеча, стоящая на столе. Подле неё сидит молодой мужчина, руки его положены поверх стола, пальцы сцеплены, спина прямая, голова опущена, из-за тени не видно лица.       — О ком, — поправляет Люциус и встаёт напротив стола, опираясь руками о гладкую поверхность дерева, его взгляд жадно наблюдает за отвечавшим, а затем устремляется на свечу, воск с которой портит отполированную поверхность. Его врождённый педантизм скребут кошки внутри, но собеседник, преднамеренно этого не замечает, поэтому свеча по-прежнему стоит без подставки.       — Ты настолько не уверен во мне, отец?       Бледное лицо резко поднимается, и холодный взгляд впивается в ответный, идентичный. Единственное, что было у них общего — это глаза, выражающие презрение, безысходность и неминуемую потерю всего светлого внутри.       — Я более чем знаю, что воспитал достойного ребёнка.       — Воспитал. — В голове Малфоя всплыло с десяток картин из прошлого, когда отец постепенно, методично пытался уничтожить любое неповиновение, исходящее от сына. У него получилось. Люциус отец, и он главный, так будет всегда, пока его не прикончить. А желание безгранично.       — Тысячу раз… — он шевелил губами беззвучно, так чтобы отец не слышал, — тысячу раз я представляю, как исполню свой долг и убью тебя…       Мужчина ничего не слышал, он вообще не привык слушать своего сына, если в этом не было необходимости, его внимание всецело поглощало фото, лежавшее среди бумаг. Драко проследил за его взглядом и вздрогнул. На них обоих смотрела темноволосая девушка с манящей улыбкой, и что ему так переживать, он видел её тысячу раз, он даже спал с ней и ел с ней за одним столом. Вот только это фото…       — Она омерзительна, — заключил мужчина.       — Это фото сделал я… — зачем-то сказал Драко и перевернул снимок.       — Вот того-то я и боюсь.       Рука с длинными пальцами легла поверх напряжённых рук сына и слегка сжала их, такой псевдоотцовский жест. Это бы смогло помочь, не будь они настолько противны друг другу. Взгляд сына стал вызывающе брезгливым. Отец, молча, прекратил попытку игры.       — Всё по плану.       И что-то в его ответе не могло убедить ни отца, ни самого отвечавшего. Если всё по плану, то почему девушка с фото так заботит его? Если всё по плану, то почему он не может назваться ей своим именем и да, если всё по плану, то в скором времени отец будет свободен. А вот он… Куда пойдёт он? У него нет ничего, кроме Тёмного Лорда и этой камеры. Извечный подсадной, склонявший своих жертв к раскрытию информации, тем самым приговаривая к смерти. Сколько их было? Несколько десятков, а это первая жертва, которую захотелось загубить сразу, как она переступила порог его рабочего места.       — А если ты ошибёшься? Учти, если тебе не удастся узнать, где скрываются подобные ей выродки, мы лишимся жизни.       Люциус становился особенно жалок в такие моменты. Драко окружали разные люди, и ни один из них не отличался благоразумностью, адекватностью, умением подставить плечо сотоварищу, но этот мужчина, напротив, отличался изрядной трусостью. Иногда создавалось ощущение, что они поменялись местами, и Драко необходимо включать голову, чтобы сберечь не только себя, но и прибившегося к нему несообразительного отца, который подобно ребёнку тянул свои поганые руки с мольбами о помощи.       — П-ф-ф.       — Чёрт тебя возьми! — Люциус толкнул бумаги со стола, погребая фото Грейнджер под навалившимися на неё папками. — Ты ничего мне не рассказываешь! Мне остаётся только ждать, а ты знаешь, это я делать не люблю.       Самообладанием Люциус не располагал, его тело начало потряхивать, руки затряслись, пришлось спрятать их за спину, неестественно резко выпрямившись и смотря на сына сверху вниз.       — Что ты хочешь узнать? — Драко пренебрежительно посмотрел на беспорядок и возвёл глаза на отца.       — Всё. — Пытливый взгляд обжигал кожу на лице. — Что ты задумал, что из этого вышло?       — Хорошо. — Кивком он указал отцу на стул. — Я вошёл к ней в доверие, я выведал у неё такое, чего обычно женщина никому не расскажет. Да и… — на его губах заиграла кратковременная улыбка, — я довёл её до отчаяния, разыграв стукнутого на всю голову. Думаю, дальше будет больше…       Стоило ли рассказывать, что он хочет поиметь её. Стоило ли рассказывать это человеку, который не заслуживает даже слова «здравствуй». О нет. Эту маленькую месть Драко лелеял в своей голове и делиться ей с кем-то не собирался. Всё то время, пока девушка находилась с ним рядом, это желание разрасталось. И он воспользуется этим. Он воспользуется моментом унизить её ещё больше. Он воспользуется ей.       — Тебе необходимо сказать грязнокровке, кто ты… — Как выстрел, каждая буква по пуле.       — Нет! — Драко вскочил со стула и отвернулся к окну. Только не сейчас, он пока не готов, нет.       — Девчонка любила тебя. — Слова давались тяжело. Люциус до сих пор не смел себе представить, с «чем» жил его сын на протяжении долгого времени в их общем доме. — Разыграй, что ты хочешь спастись с ней, хочешь бежать. Выведай всю правду, и тогда… — На лице отца появилась нездоровая радость, — тогда я стану свободным. — Сын повернулся к нему лицом, и он замялся. — Мы… мы станем свободными, Драко. Ты же хочешь этого? Никакого Тёмного Лорда, никаких обязательств.       — Если мы умрём, отец? — заговорил парень с несвойственной откровенностью. — Мы окажемся рядом с матерью, разве это плохо?       — О чём ты? — Тот боязливо заютился на стуле, откинув волосы назад. — Мы должны жить.       — Ты никогда бы не захотел умереть за неё. Ради неё…       Ком в горле из слова «мама» заставил замолчать. Единственное, что он хотел сейчас — это остаться одному. Отец никогда не понимал его, но в это мгновение встал со стула и удалился в другой конец комнаты, позволяя Драко восстановить дыхание и спрятать красные глаза от пытливого взгляда, не выражающего отцовской любви.       — Тебе уже пора, — неторопливо заметил Люциус.       Их взгляды вновь пересекаются, и палочка в руках отца ожесточённо направлена в его сторону. Обычная процедура, кто-то любит и балует своего ребёнка, воспитывает в нём мужчину и боится отпустить из семьи, потому что чадо может испортить прехорошенькая девушка. У них всё по-другому. В карцере его ждёт бывшая, Грейнджер, та, которую он намерен искромсать. Отец сейчас выломает ему кости и прикажет кинуть обратно в чернь. Всё это так ненормально, что хочется перегрызть себе вены.

***

      Полнейшее чувство, что ей попользовались и выбросили. Всё тело горит от возмущения, даже боль не такая сильная, как обида на тех, кто позволяет себе издевательство, как метод диалога. Там наверху она старалась не кричать. До неё редко доносились крики от соседа в момент его пыток, и девушка не видела смысла показывать, насколько слаба сама. Потеряв чувство реальности после сломанной кисти, она вынесла всё остальное достойно, так и не позволив себе раскрыть рта. Ведь если начнёшь кричать, может вырваться что-то важное, а этого нельзя допускать.       Пытаясь устоять напротив раковины, пальцами касаясь стены, впервые девушка заметила, что перед ней висит зеркало. У создателей этого убожества есть чувство юмора, зеркало — необходимый предмет в помещении без света. Капли ледяной воды стекли по шее, лопаткам, останавливаясь у поясницы, приятный холодок приводил в чувства. Холодная вода становилась горячей от соприкосновения с обожжённой ударами кожей. Плечи, руки — источник нескончаемых страданий от соприкосновений с тканью платья, ей уже хотелось взвыть, но пришлось терпеть, кому нужно её нытье?       От шума воды не удалось расслышать, как сосед подошёл к ней. Это стало очевидно по дыханию в шею, в момент, когда пришлось поднять волосы вверх, пытаясь отмыть кровь с плеча. Захотелось, чтобы он пожалел её, обнял, сказал, что придумает как им выбраться отсюда. Ощущение мужчины рядом стало необходимостью.       — Скажите. — Он встал позади и убрал пряди непослушных тёмных волос с тонкой шеи. — Вам больно? — с наслаждением спросил он, обжигая дыханием гематомы от пальцев отморозка, бившего её несколько минут назад.       — Да.       Выдох, судорожный, можно подумать, слушавший испытал удовлетворение от услышанного.       — Можно? — Он протягивает руку около её талии и опускает пальцы в наполненную кровавой водой раковину, его ладонь касается её запястья, но это не самоцель.       — Можно, — зачем-то отвечает она, хотя не подозревает, что сейчас произойдёт.       Влажная и без того замёрзшая рука прикасается к шее, отодвигает материал платья и спасает своим замораживающим эффектом синяки и ссадины на плечах. Это всё происходит мучительно медленно, трепетно, мужчина исследует каждое повреждение, а его дыхание становится частым и шумным.       — Почему вы молчите? — Слова вырываются у нее без контроля, а голос скрипит, как заезженная пластинка, покрытая царапинами. Ей нравится, что он делает, и от этого хочется всё немедленно прекратить. Хочется ударить его по рукам.       — Это прекрасно… — Губами он касается шеи, теплое дыхание доносит его слова не сразу. Больно. Как будто в шею вонзаются клыки. Она отшатнулась и вновь умылась водой.       — Там был его отец. Переведи тему Грейнджер, возьми себя в руки. Ты сейчас прижимаешься к незнакомому мужчине. Ты не шлюха. Так нельзя.       — Кто? — Он замирает и руки сжимают её плечи, так сильно, что девушка сдерживает крик.       У неё получилось, теперь, собеседник потерял интерес к её телу.       — Отец того, кого я предала. Люциус пришёл, когда я уже почти ничего не могла сказать, я смотрела на осколок от стекла, что валялся у него под ногами. Он проследил за взглядом и засмеялся. Господи, разве может быть что-то общее между ним и его сыном…       — Что он сделал? — Малфой уже не слушал её, ему нужны были голые факты.       — Он поднял его и сказал, что прочитал мои мысли, якобы в моих глазах отражалось то, как я вонзаю это стекло ему в глотку. Начал говорить про сына, как я совратила его, использовала. Всё ради Поттера. И тогда…       Грейнджер всхлипнула, вырвалась из неистовой хватки и исчезла. Она делала подобное так редко, потому что знала, соседа это раздражает, но выбора не было. Зачем показывать свою ничтожность? Её всхлипы постепенно прекратились, мужчина молчал, прислушиваясь к чужому дыханию, ему необходимо было найти её.       — Что он, чёрт побери, сделал, Грейнджер? Он прикасался к тебе? — У него перехватило дыхание. — Этот скот собственноручно бил тебя?       Молчит. Ради чего это всё происходит? Чего он хотел? Ведь её били, постоянно, сильно. И если верить тому, что пришлось наговорить отцу, это его прерогатива приходить дважды в день на допрос, только ради того, чтобы завоевать доверие Грейнджер. Кого он твою мать обманывает? Была бы его воля он ходил туда трижды, лишь бы никто не посмел тронуть её. Может, только он, может, и сделает. Он имеет на неё права, чёртовы права, о которых никто не подозревает.       — Вот ты где. — Он натыкается на её руку, лежавшую на полу, и поскальзывается на чём-то мокром.       Удерживая равновесие, приходится наклониться, превозмогая боль в животе. Подушечки пальцев утопают в луже тёплой крови. Всё что угодно возможно перепутать, но запах и осязание крови — никогда. Прекрасно-грязная кровь. Поднеся пальцы к губам, он пробует её, сглатывая бешенство, испытываемое по отношению к отцу.       — Я не хочу ничего говорить. Отстаньте.       Девушка поджимает к себе руку, она бы ушла, но сил встать больше нет.       — Покажи мне свою руку, — не то обеспокоенно, не то сердито произнёс мужчина.       — Нет…       Когда он наклонился над ней и схватил за руку, ту самую, по которой стекала кровь, а порез был настолько огромный, что ладонь полностью ощутила мягкость плоти, ему стало не по себе.       — Вот чёрт, — единственное, что удалось сказать.       Люциус раскроил её ладонь, как мясник. Его отец разрезал руку его девушке. Доводы рассудка, что она вовсе не его девушка, были расстреляны на месте, она его, она собственность, никто не имеет права так поступать.       А бить, значит, имеет право, насмехался внутренний голос. Ему захотелось войти в стену и сдохнуть.       Обхватив её запястье сильнее, доставляя боль, но испытывая желание лишь рывком поставить девушку на ноги. Это вышло быстро, как будто Грейнджер вообще нисколько не весила.       — Мудак, — раздражённо произнёс мужчина.       — Я не могу так говорить, он… он же его отец. Значит, в нём есть что-то…       — Он не похож на своего сына. Он ничего ему не дал, — вырвалось быстрее, чем получилось подумать. Эти слова несут в себе слишком большой риск.       — Откуда вам знать? Вы никогда не знали его сына. Вам не с кем сравнивать.       — Значит, его сын не мерзкий Пожиратель смерти и у него нет заветной мечты угодить Лорду?       — Это я виновата в его выборе. Это я…       Ему вдруг захотелось страстно, отчаянно… прижать её руку к своему виску, как он делал это ранее. Необходимость. Холодные влажные пальцы обхватили её здоровой кистью, словно тугие верёвки.       — Прикоснись ко мне, как к нему… Нет, молча, ничего не спрашивай. Это ведь ничего не исправит, просто прикоснись.       Это прикосновение было самым необходимым за все долгие годы. Тело задрожало, благоговея от воспоминаний прошлого. Он не мог объяснить зачем всё это, что это за позорный выпад с его стороны. Это была самая отчаянная секунда в жизни, захотелось исправить сделанное, но её рука вновь коснулась его воспалённого виска, только теперь без настойчивой просьбы.       — Вы знаете больше, чем говорите мне… — прошептал женский голос.       Мысль о том, что она догадывается, мысль о том, что ему не придётся выполнять просьбу отца, раздразнила ещё больше. Внутри, и без того чёрном и болезненном месте, стало горько. Малфой сжал руки, словно его преисполняла физическая боль, костяшки пальцев готовы были рассыпаться в труху.       — А вы знали некого Малфоя?       Он решился встать на скользкий путь, если сейчас всё пойдёт как нужно, он не сможет больше притворяться.       — Люциуса? Да я про него же вам и говорила, я и сейчас…       — Нет. Я о его сыне. — Он сплюнул кровь и, вляпавшись в её остатки, размазанные по губам, брезгливо вздрогнув.       — О его… — Решение договорить предложение до конца провалилось, когда голос предал её.       — Да, о том самом, признанным вами как мёртвый.       — Откуда вы…       Она ухватилась рукой за его руку, сжала так, что ногти проникли ему под кожу. Ещё секунда, и он изменил бы своим убеждениям, но нет, так нельзя, грязнокровка не заслужила.       — Он был тут со мной. Довольно долго.       Удар. Какой по счёту, он и не вспомнит, но сильный, красивый, по самому больному месту.       Прекрасно Драко, ты молодец, Драко, слышится голос отца в голове.       — Что же…       — Он грубый, высокомерный человек. Вы так о нём думаете? — Голос его стал громким, угрожающим. — И да, он говорил, что одно время был влюблён в некую мисс Грейнджер. Я так полагаю в вас?       Вот она уже готова лечь, то есть вообще подкатить ящик и исчезнуть, изгнить. Если он был здесь, значит, он находился на её месте, значит, его унижал собственный отец, значит, он мёртв давно, так же как она и думала. Пришлось отпустить говорившего, подавляя желание разрыдаться, кусая губы с невиданной силой, желая доставить себе боль, самостоятельно, без чьей-либо помощи, и у неё вышло, кровь просочилась на подбородок.       Лишь когда мужчина перестал стоять над ней и, повернувшись спиной, пошёл в свой законный угол, чтобы задремать или послушать, как её сердце решило стучать подобно молоту, она заговорила:       — Я любила его.       Малфоя будто подстрелили. Сквозная в спину. Он останавливается, плечи расправлены до хруста, всё напряжение легло разом, когда-то случалось слышать эти слова от неё, когда-то в прошлой жизни.       — Глупости. Вы, должно быть, неправильно истолковали свои чувства, любовь не проходит. Она либо есть, либо нет.       — У вас я так поняла навечно «нет»?       — Верно. Но вы не имеете права кидаться такими словами…       — Я не могу любить мёртвого.       — Хм, — всё, что он смог ответить, плотно сжав губы.       — Он желал моей смерти. Я желала, чтобы он жил. Со мной или без меня, но жил. Вот что значит любовь. Он не любил. Он не умел. Он — это вы.       Весьма двусмысленное, но верное замечание, кретинка.       — Он хотел, чтобы вы перешли на сторону зла. Одумались.       — Да как вы…       — Кому как ни мне знать это? Мой отец желает, чтобы я перешёл на его сторону. Он буквально истязает меня здесь, чтобы я согласился.       Отличное вранье, Драко. Выкрутился. А то ещё немного, и твой паршивый язык испортил бы твой собственный план. Он нервно провёл руками по волосам. Ощущение, будто спускаясь с лестницы, не нашёл под ногой подходящей ступеньки.       — Ваш отец держит вас здесь? — Голос Грейнджер стал неестественно высоким.       — Он не желает знать меня, но разве это интересно слушать влюблённой девушке, чьи мысли заняты другим человеком?       — Не смейте говорить так, я прошу вас.       Жалость. Прекрасно.       Самое важное было вызвать жалость, чрезмерную, поглощающую, это слабое место Грейнджер. Теперь он на пути к успеху, можно подвести счёт где-то 3:0 в его пользу.       — Я постоянно думала, как сложились судьбы детей военного времени. Война, которая не имела победителей, а лишь мёртвых.       — Вы думали о ваших друзьях? Где они?       — Я думала о моём друге, я думала, что моя судьба не самая ужасная, теперь я в этом убеждаюсь. Вам ещё хуже… и мне жаль, что я не в силах помочь.       — Ваш друг? Это тот, которого вы убили своим побегом? Это тот, который был тут со мной?       Грейнджер сжала его руку, невольно пошатнувшись. Разве можно с таким безразличием говорить о смерти? Нет, никогда. Что же он за человек?       — Именно. Если он умер, только если…       — Если?       — А что, если он жив, и если бы мне удалось поговорить с его отцом…       — Он бы стал помогать грязнокровке? — Малфой сказал это более чем резко.       — Если бы Драко узнал, что со мной, он бы простил меня, он бы… — сказала Грейнджер, сжав его руки, кровь смешалась с сукровицей из его ссадин, — он бы смог сжалиться и простить?       — Знаете, — медленно сказал Драко, — если бы у него случился выбор быть мёртвым или оказаться сейчас рядом с вами, он бы выбрал первое. Иначе пришлось бы мстить, унижать. А это неприемлемо для любящего человека. Призраки, они безобидны, мёртвые, по сути, тоже. На его месте, даже будь я жив, остался бы для вас мёртвым.

***

      Ей казалось, что он хочет поговорить с ней, но не может из-за боли, отталкивающей все его простые желания. Рука перебинтована его галстуком, по-прежнему болела. Весьма забавно находиться тут при галстуке. Наверное, в момент похищения парень был при полном параде. Ей хотелось увидеть его, даже сильнее, чем сбежать отсюда.       — Я за пять шагов чувствую ваше любопытство. Мне бы тоже хотелось увидеть вас.       — Вовсе нет. — Она приложила галстук к лицу, вдыхая запах. Если от вещи и пахло когда-то парфюмом или кондиционером, это всё равно бы выветрилось, но она проделывала это машинально.       Опустившись на пол, прижав затылок к стене и продирая взглядом черноту, девушка думала над тем, что ещё можно сказать. Цель: отвлечься от холода и ноющей боли. Разговор — это спасительная приманка.       — Странно, что мы учились в одной школе, и я вас совсем не знаю, — нерешительно начала она.       — Я бы тебя точно запомнил.       — Это лесть.       — Это флирт. Наверное. Хотя я скверно умею это делать. Последние дни, месяцы я мог говорить лишь с крысами и стенами.       Если прожить без зрения некоторое время, то другие инстинкты включаются в турборежиме, сейчас она явственно ощущает, как рядом садится он. Тихо, бесшумно, возможно, даже не дыша, но присутствие тепла по левую руку, выдало.       — Вы разочаровались во мне? — Вопрос в висок. — Я… Я вас расстроил? — сквозь улыбку спросил он.       — Нет, скорее, я напугана вами.       — Я не настолько ужасный. Вот отмыть меня нормально, горячей водой, причесать, вправить челюсть, и я буду более чем.       И что ты исполняешь сейчас? Ты подкатываешь к ней? Застрелись, придурок.       — А что, если я напугана вами?       — Как сильно? — Он положил голову ей на плечо, от прикосновения его волос к шее пробежали мурашки.       — Очень.       — Я бы мог вам понравиться, Грейнджер? Вот так, в темноте, не видя и не зная моего имени. Я бы мог… — Недоговорил. Он никогда недоговаривал то, что было важным.       Малфой уткнулся в её шею, вдыхая запах, страх и предвкушение. Желание, чтобы он сделал нечто большее.       — Я так больше не могу… — Шёпот скорее себе, чем ей, шёпот, сопровождавшийся касанием губ по коже, каждая буква проникновенно ударяла в вены и попадала в кровь.       Как это было нежно, не похоже на этого мужчину. У девушки перехватило дыхание, он это услышал по короткому вдоху из приоткрытых губ.       Прикрыв рот рукой, пытаясь сдержать не вовремя подступивший кашель, он поджал колени к груди. Катастрофически дурацкий поступок был прерван так же моментально, как и начался. В ушах зудел голос отца с некой долей адекватного совета. Он должен сказать, тогда будет проще.       — Как вы?       В её голосе разочарование от того, что всё прекратилось. Разочарование? Нет. Правда ему стало приятно.       Один и тот же вопрос на протяжении каждого дня, что она ожидала услышать? Что он придумал план как сбежать отсюда или перегрыз глотки своим истязателям? Нет. Какой может быть побег, разве удастся подняться по лестнице без её помощи, после такого он даже поцеловать её не смог.       — Всё… отлично… правда, — попытавшись совладать с хрипом в лёгких, произнёс Малфой. Он нащупал её руку и сжал так крепко, словно силился усидеть на месте благодаря этой опоре. Да, отец сегодня постарался. Его тело — это груда обломков. Не хотелось подниматься, не хотелось говорить с ней. Сейчас придётся всё испортить, придётся рассказать. Угодить Тёмному Лорду. Отцу. Чтоб они все сдохли. Он бы полюбовался.       — Если вы хотите отдохнуть, я пойму. Посидим тихо.       Положив руку на его плечо, она погладила материал пиджака, нежно, аккуратно, боясь, что от этого немота пленника только усилиться. Теперь они поменялись местами, теперь он жалкая развалина.       — Простите. Я жалкая развалина. Простите, что позволил прикоснуться к вам.       — Нет.       — Что нет?       — Это я неверно тебя поняла.       — Ты? - неподдельное удивление.       — Я никогда не умела общаться с молодыми людьми, знаешь, как обычная девушка. Это странно. Мне проще быть им другом, чем женщиной.       — Не знаю, у меня не было женщины-друга. Разве что в школе, но это как последствие секса. Иначе такие отношения подобны истязанию.       — Дружба между мужчиной и женщиной — это истязание?       Повернувшись к нему, она чувствует, как близко находятся их лица, чувствует его дыхание, при желании можно даже представить форму его губ, носа… если протянуть руку и потрогать.       — Это бедный мужчина называется? Пыточная в третьей степени от женского пола.       — А что делать таким, как я? Я представляю себя отвратительной любовницей и матерью, и… Я вообще не люблю детей, например. Думаешь, я создана для отношений? Такая неумеха.       — Вообще, к отношениям с парнями инструкции не прилагаются. Я бы смог любить детей, будь они мои, а так, я их на дух не переношу. Это ненормально, да.       — Все женщины любят детей. Все нормальные женщины... - с чего она решила открыться перед ним? Захотелось заклеить себе рот.       — А ты ненормальная?       — Как видишь.       — Смешно. Вижу я сейчас отлично. Если дети от любимого человека, это и его часть, ты обязана их любить.       Он пододвинулся к ней, кончик его носа соприкоснулся с её носом, маленькое воровство чужого пространства. Стало неловко.       — Зачем мы затронули эту тему?       — Я лишился женщины, которая… — На мгновение ей показалось, что он коснётся её губами. — Будь у нас дети, я любил бы их, наверное, больше чем её. — Откровенно, в губы, она хотела притянуть его к себе, коснуться, но мужчина отстранился и, лишь когда Грейнджер вновь прижала висок к стене, приблизил своё лицо обратно. — Потому что они были бы её, они были бы чем-то общим между нами. Но теперь…       — Что теперь?       — Она убила во мне эту любовь.       — Ты говоришь о воображаемых детях, которых нет.       Словами убивала его. Затылком о влажную стену, больно, громко, лишь бы не чувствовать её губы. В голове закипает ненависть, жестокая, незнающая куда вырваться.       — Мне жаль наших мёртвых детей.       Закрыть лицо ладонями, затонуть в холоде пальцев, в крови, в чём угодно.       — Почему мёртвых? — Волоски на её руках встали дыбом от такого страшного откровения.       — Они умерли, так и не родившись, умерли в моих фантазиях о будущем. Она убила их.       Стараясь казаться спокойным, приходится встать, она зачем-то делает то же самое и шагает за ним, в темноту. Он дальше, она дальше, он уходит, она плетётся за ним. Раздражение.       — Если тебе от меня ещё что-то нужно, может, не сегодня? — Наконец удаётся найти силы для продолжения разговора.       — Поговори со мной. Ты единственное, что у меня есть.       Выстрел. Единственное, что есть. А у него вообще никого нет.       — Твоё любимое число?       — Что?       — Это викторина.       Голос отца преследовал, он ударил себя по ушам, больно. Гул. Сейчас или никогда.       — Ненавижу викторины. И что я могу выиграть?       — Приз в конце, согласна?       Влажная от волнения рука протянута к ней. На ощупь найти её ладонь и сжать. Вроде как договор заключён, некуда деваться.       — Согласна.       — Твоя любимая песня. — Прервать прикосновение, спрятать руки за спину. — А нет. Стоп-стоп, это то убожество, которое ты напеваешь изо дня в день?       — Может, в глубине души, я напеваю только фолк?       — Чёрт возьми. Что это вообще? — Он засмеялся, нервно, но это лучше чем закричать от надвигающегося кошмара.       — Я сейчас вообще ничего говорить не буду.       Он представил, как ее брови хмурятся, выдавая не глубокие морщинки на лбу, захотелось приложить руки к ее лицу.       — Ладно-ладно. — Драко подавил улыбку, биение сердца и голос отца. — Прошу продолжать отвечать на вопросы. — Голос существовал на грани серьёзности. — Твоё любимое время года?       — Зима.       — И моё.       Малфой подошёл и вдруг наклонился к ней вплотную, так что ей пришлось вскинуть голову вверх, дабы иметь равное положение.       — Мы холодные, — шёпот ему в сердце.       — Летом мы вымираем, воскресая осенью, — прошептал мужской голос в ответ.       — Если бы…       — Твоё самое лучшее Рождество, расскажи о нём.       Захотелось отойти. Что если будет лгать, что если оно у них было разным. Невыносимо.       — Да они все были одинаковыми… Не знаю.       — Моё лучшее Рождество было… — он замолчал, думая, соврать ему или открыться, нарушив линию лжи, — в Хогвартсе.       Врать, так во всём. Внутри теплилось вязкое и неприятное чувство обмана. Лжец в нём жил и укреплял свою обитель прочным панцирем лицемерия и веры в то, что поступает верно.       — А твоё? Неужели твоя жизнь настолько скучна, что нет воспоминаний? — Довольно бесцеремонный выпад, но она стерпит. Он то знает. Гермиона всегда его терпела и пусть сейчас не узнаёт его и думает, что плоть Малфоя сгнила в далёкой канаве, чувство сердца не обманет… необходимо его терпеть, такой уж он человек, мелочный и жёсткий.       — Это было несколько лет назад, в чужом доме. — Попытавшись избавиться от близкого контакта, она вынуждает его обхватить себя за талию, притянуть жёстко, без права на уход.       — Почему чужом?       — В том доме никогда не жаловали грязнокровок, в том доме не произносилось моё имя даже в ссоре. В том доме… я не заслужила там находиться. — Голос сходил на нет.       — Знаешь, это ведь был и твой дом тоже. — Её дыхание в растянутый ворот рубашки, тёплое, нерешительное, кожа на этом месте стала как будто живой. Всё остальное в его организме по-прежнему осталось ледяным и непреклонным.       — Можно не перебивать меня?       Невнимательная дура.       — Я приготовила ужин, хоть с этим понятием и несовместима, но я смогла. Не помню, какие тогда были свечи, но это и неважно.       Пальцами сжать материал её платья, хватаясь за последнюю возможность избежать разговора. Что если он не послушает и его отца убьют, мать простит? Не простит. Мать, если бы могла, встала посреди своих похорон и вышвырнула эту девушку за порог своего дома. Все вокруг против. Собраться и сделать. Это как прыжок с многоэтажки, главное, один шаг, потом пропасть, и от тебя ничего не зависит.       — Синие. — Он оттолкнул её и отряхнул пиджак.       В воздухе и на материале его одежды, витал мираж их близости.       — Что?       — Синие. — В лёгких слишком много воздуха, дышать сложно. — Они продавались лишь в одном магазине в конце города, захолустный такой магазинчик, продавец там седой старик, который очень мило картавит и коверкает новомодные слова. Он ещё назвал тебя мисс Глейнжел, а ты никогда его не поправляла. Тебе даже нравилось.       — Откуда ты? — На лбу выступила холодная испарина.       — Свечи были синие, потому что это твой любимый цвет. Я хотел, чтобы было всё, как ты любишь. Я хотел угодить, — он замолчал и исправился, — он хотел угодить. Тот жалкий придурок Драко, чокнуто-помешанный на чувствах Малфой.       Пальцами сжать запонку на манжете и сдавливать с такой силой, что слышно как кровь капает на носки ботинок.       — Нет. Нет-нет-нет. — Она подошла к нему и остановилась в паре сантиметрах, не решаясь произнести больше ни единого звука.       — И это всё, на что вы способны, мисс Грейнджер?       Дверь наверху отворилась, и в этот раз девушка силилась не зажмуриться. Он успел отвернуться, не показывая своего лица и кинулся вверх по лестнице, но высокий рост, ровная спина и белые волосы не были скрыты от её глаз, и всё это время, пока он удалялся, поднимаясь по лестнице, она каждую секунду отсчитывала ударами сердца о рёбра, и слезами, непроизвольно бегущими по щекам.