6:0 в твою пользу, Малфой

***

      Серая душа приобретала всё более смуглый оттенок. Одиночество не произвело должного эффекта, когда Малфой исчез, а пустое помещение заполнили его крики, доносившиеся сверху. Всё стало только хуже. Теперь приходится знать кто рядом с ней, и причиняемая боль делится надвое, часть она бережно забирает себе.       Грейнджер сделала шаг вперёд, навстречу лестнице, быстрым шагом переступая через две, а то и три ступеньки, поднялась к дверям и остановилась. Что же теперь? Все эти нелюди за дверью, чужие, незнакомые, пытают себе подобного, да так, что стены содрогаются от их голосов и его криков.       Опустившись на ступеньки и повернувшись спиной к двери, она попыталась отгородиться от всего этого. Если бы здесь была тысяча комнат, она ушла бы в самую дальнюю, забилась в угол в надежде ничего не слышать! Это свыше её терпения, сердце резало на куски, быть так близко от него и ничего не сметь сделать, не протянуть руку помощи, не спасти, не отдать жизнь за его жизнь.       За спиной раздалось лязганье замка, а затем шарканье ботинок, совсем вблизи от неё.       — Ты караулишь меня, Грейнджер? — выдавил из себя Малфой, проходя мимо, преодолевая ступеньки с минутными передышками.       Сердце Грейнджер перестало биться, когда он прошёл около неё. С минут пять она вообще не могла понять где находится, гул крови в ушах запер её в собственный вакуум. Кровь стала горячей лавой, растекаясь по организму и заставляя сердце разорвать грудь, неумолимо биться, заверяя, что его обладательница должна подняться и предложить помощь.       — Ты там случаем… — Он закашлялся, жадно хватая ртом воздух, но это, похоже, не помогало, — не сдохла? — прохрипел парень и упал, подобно огромной обездвиженной статуе.       — Драко… — произнесла она его имя, единственное, за что могла ухватиться, как за спасительную соломинку, и рванула вниз. Направляясь в его сторону, девушка услышала, как он пытается улизнуть в другую сторону, в подобном состоянии это непосильная глупость.       — Драко, пожалуйста, разреши мне подойти к тебе, — дрожащий голос, предательски напуганный.       — Пошла… от меня… вон, — с трудом каждое слово, чётко.       Приподнимаясь с пола, оперевшись на ладони, ощущая себя на кружащейся карусели, испытывая привкус крови во рту, засохшие ссадины, раздразнённые новыми издевательствами, не так он представлял себе их встречу после долгого расставания. Именно встречу Малфоя и Грейнджер. От безысходности сжав зубы, стараясь не издать ни звука, он поднялся на ноги и, шатаясь, теряя равновесия, доплёлся до стены, расставив ладони перед собой, облокотившись о сыроватую поверхность, опустив голову вниз, так что волосы прилипли к вспотевшему лбу.       — Зачем они делают это с Пожирателем смерти? — Голос в спину, пришлось выпрямиться, убрать ладони от стены казалось нереальным, ещё немного, и он потеряет сознание. Это опасно, кто знает, что у неё на уме? А если Грейнджер его грохнет прямо тут, что если она догадается о его причастности?       — Это выше твоего понимая, Грейнджер. — Из лёгких послышался свист, тело задрожало, он пытался сдержать порыв кашля, если дать волю лёгким, то тело совсем ослабнет. — Это…       — Я принесу воды. — Девушка побежала в сторону раковины, пытаясь найти стакан, стоявший на полу. Чувство беспомощности опутало её ноги, движения давались тяжело. Всё как в замедленной съёмке.       Выровняв дыхание, Малфой сплюнул накопившуюся слюну в горле, пальцы скользили по стене, он зажмурился и прижался горячим лбом к прохладной поверхности, испытав истинное удовольствие, слушая, как Грейнджер ищет стакан, а его лёгкие угрожающе свистят.       — Если бы твоё сердце принадлежало мне, ничего бы этого не было.       Наконец найдя стакан, она каменеет от услышанного, и стеклянный предмет падает на пол, разбиваясь на десятки осколков. Руки так трясутся, что приходится обнять себя, унимая унизительную дрожь.       — Что ты молчишь? — Он вдыхал сырость мха, покрывшего стены. — Тебе страшно, да, Грейнджер? Страшно за себя?       — Я боюсь за твою жизнь…       — Это даже смешно, я знаю в точности, как уничтожу тебя, а ты… — И он зашёлся кашлем, долгим, мучительно громким, тело содрогалось от непроходящего приступа. Стараясь договорить, он прохрипел. — Это мне… тебя… жаль.       Прижав одну руку к губам, он зажал рот, вторая ладонь по-прежнему искала равновесия у неподвижной стены. На руке оказалось что-то влажное, мокрота или кровь, было некогда разбирать, пришлось вытереть ладонь о стену.       — Ты любил меня. Разве возможно породить любовью ненависть?       Хотелось сказать смерть, но провоцировать не было желания. Безумное наваждение подойти к нему сопровождалось страхом, связавшим её ноги и кинув гирю в душу.       — Сердце у меня давно разучилось чувствовать любовь, Грейнджер. Позволь я вырву твоё, и тогда, может быть…       — Ты навсегда забрал его, — неуверенными шагами девушка приближалась к нему, — забрал ещё в день похорон Нарциссы, и ты это знаешь.       Вытянутая рука чувствовала тепло, исходившее под материей пиджака. Позволив себе коснуться лишь ткани, она вызвала в нём бурю бешенства. В недомогании он вцепился пальцами в стену, ещё сильнее под ногти попал мох, кожа на подушечках пальцев содралась.       — Нет, Грейнджер. То был муляж. Не напоминай, меня корёжит от одной мысли, что между нами было…       — Я бы отдала всё что угодно, лишь бы ты простил меня.       Её дыхание в затылок, дрожащая рука на плече, всё было так нестерпимо отвратительно, это ещё хуже, чем не ощущать земли под ногами, сейчас головокружение успело отойти на второй план. Мягкое касание руки, теперь более уверенное, обжигало плечо, и дрожь охватило всё тело.       — Сердце, пока оно принадлежит тебе и качает кровь по твоему предательскому телу, оно очернено и испорчено. Вырви его! — Оттолкнувшись от стены, повернувшись к ней лицом, он глубоко вдохнул и надавил пальцами на кровоточащую рану в области плеча, позволяя боли привести в чувства.       — Ты хочешь моей смерти? — отозвалась Грейнджер спустя минуту.       — Ты догадалась об этом после стольких лет? — усмехнулся он и замаранными пальцами провёл по её щеке, оставляя собственную кровь. От этого девушка содрогнулась, его начала забавлять вся эта ситуация, слабость клонила в сон, но он старался задержаться в реальном мире на подольше.       Грейнджер схватила его руку, ту самую, где пальцы ещё чувствовали тепло её кожи, и сжала.       — Давай сбежим отсюда… — прошептала она.       — Скажи, где прячутся твои друзья? — Он поднёс её руку к сухой, потрескавшейся коже губ. — Скажи, и ты будешь свободна.       — Я ничего им не скажу. — Хрупкая рука в неуверенной попытке попыталась прервать контакт с когда-то любимыми губами.       — Скажи мне. — Он отпустил её руку, и тонкие пальцы повисли в воздухе. — Им необязательно.       — Они скрываются в… — Против воли её сердце распахнулось к откровению.       Наверху раздался шум, он-то и спугнул остальные слова, так и оставшиеся на языке у Грейнджер. Малфой сжал руки в кулаки и ударил по стене, по обе стороны от себя. Только что тупицы сверху изговняли его потрясающий шанс.       — Ты боишься сказать мне? — начал он.       — Да.       — Но ты ведь откроешься? — Он прошёл мимо неё, ступая на хрусткое стекло и направляясь к раковине, в желании умыться.       — У меня никогда не было от тебя тайн.       — Со мной ты всегда была чересчур покладистой, это верно. — Зашумела вода, трубы издавали неприятные звуки, гремели, насаждались, подавая грязноватый источник жизни. — Если не считать удара по голове, ты была до противности правильна! — Пришлось повысить голос, чтобы перекричать шум.       — Не помню, чтобы это мешало тебе любить меня! — вскипела Грейнджер, крикнув так громко, что слова ударились обо все поверхности в карцере и пролетели сквозь них с неимоверной скоростью.       — Что, прости?       Стряхивая с рук воду и зачёсывая пальцами волосы, прилипшие ко лбу наверх, он подошёл к ней.       — Любить, — выдавила она из себя, как самое страшное слово в мире.       — О, нет-нет-нет.       — Что, я была слишком посредственна для тебя? Ты это хочешь сказать? Правильный человек, он скучный?       — Это была моя ошибка выбора. Ты, Грейнджер… — Он пытался прекратить опасный разговор, что толку кем она была, если сейчас не заслуживает даже дышать с ним одним воздухом? Говорить дальше становилось страшно. — Ты говорила то, чего я никогда не слышал, ты делала для меня то, чего я никогда не получал…       — И ты… Ты тоже был для меня особенным. Ты и наши отношения. Слышишь…       — Да и в постели ты была более чем… — Не слушая собеседницы, он решил пройтись по комнате, прикрывая стуком ботинок стук сбившегося с верного курса сердца.       Может, он не желает помнить своего прошлого дома, женщины, обитавшей вместе с ним внушительное количество времени, и их ночи, прерывистый сон и бесконечное наслаждение. Быть может… прошлое — чёрная пена чувств и накромсанных отрывков воспоминаний, от которых всё становится только хуже. Если бы он мог собрать все свои воспоминания прожитых с ней дней воедино и сжечь. Какими они были? Сейчас ощущение, что это всё сон.       — Я видел тебя каждый день, каждый грёбаный день, Грейнджер. — Малфой прикладывает ладонь ко лбу, словно пытаясь вытереть начисто свою память. — Видел, прикасался, даже реальнее чем сейчас. Я не мог сказать тебе ни слова, я не мог простить или убить. Я хотел лишь мести, слышишь? А теперь ты совсем рядом…       Грейнджер молчит так долго, что Малфой начинает сомневаться, не покинула ли она это помещение, раздробив стены своим бессловием.       — Если бы я опять была всего лишь видением, — начала она, — как это ни глупо посреди нашей кромешной черноты. Что бы ты сказал своей галлюцинации?       — Я бы сказал, как она виновата передо мной. Как я не могу забыть того отвратительного ощущения, когда она была рядом, — перестав контролировать поток слов, отвечает Малфой. — Что должен был убить тебя, когда мы встретились у газетного киоска.       Малфой пытается найти её в темноте, но безуспешно, тогда он бежит к раковине и умывается ледяной водой, следующие слова проникают сквозь пальцы, прижатые к лицу.       — Сказал бы, что увидев эту тварь тогда, я умер от счастья, наблюдая всё её существо. Ведь я покупал те газеты, лишь только для того, чтобы никогда не увидеть в колонке «мёртвые» её имя…

***

      — Твой отец, Малфой, он…       — Не смей!       — Но он же твой… Разве можно… — не решаясь договорить, она рассержено нахмурила брови.       — Что бы ты сделала, будь у тебя мозги, Грейнджер? Ты бы встала на сторону Лорда и преклонялась перед ним?       — Никогда.       — Мне бы хотелось, чтобы ты знала. — Он делает несколько шагов в её сторону. Не будь она такой пугливой и протяни свою руку ему навстречу, их пальцы обязаны были соприкоснуться. — Кому, как ни мне знать, что любовь — это проявление слабости. Впрочем, ты ведь не испытывала этого? Так же как ни разу не задумалась о том, каково мне.       — Ты знаешь, что это не так, — в ответ. Послышалось лишь его раздражение. Такое сильное и свирепое, что могло сбить с ног.       Если он помнил всё, она боялась того, что внутри у этого человека. Страшилась его души, сердца и мыслей. Малфой отталкивал её своей напряжённостью. Когда же он молча подошёл к ней и, чувствуя, как она почти не дышит, попытался в темноте вообразить её осунувшееся лицо, девушка отступила, спряталась во тьму, ещё дальше. Как и раньше бросила его на самосъедение.       — Разумно. Ты всегда убегаешь от проблемы, ведь твоя проблема — я. Что ж, — он бесшумно, как она ненавидела, подошёл и крикнул около уха, — беги!       От эффекта неожиданности она вскрикнула и, оступившись, ударилась спиной о стену, больно. Так больно, что перед глазами пошли цветные круги, на фоне непросветной черноты. Он же стоял рядом, его обида была непростительно глубока, сочилась отравленной кровью на их общий пол.       — Я хочу, чтобы тебя не стало. — Слова, казалось, отдавались от стен и бесконечно били обоих, она не хотела этого, просто ей стало резко больно и обидно. Но было поздно, она буквально почувствовала и отчётливо представила, как лицо Малфоя окаменело. А его взгляд наверняка выражал боль, если бы только она смогла увидеть… если бы. Господи. Захотелось навечно лишиться памяти, лишь бы не представлять этого.       Она всё ещё не верила, что сказала это вслух и так легко отделалась, когда Малфой сделал несколько быстрых шагов ей навстречу и, кажется, собрался пройти мимо, но в последний момент повернулся, грубо притянул её к себе и поцеловал. Жёстко — да, нежно — ни на долю секунды. У неё притупилось чувство реальности, а дыхание, он буквально перекрыл его, и поэтому ноги девушки подкосились, но только не от наслаждения. Прекратив эту пытку, он продолжал находиться с ней в близком контакте. Это был их первый поцелуй после долгого перерыва, первый и такой грубо-ненавистный, первый между Грейнджер и Малфоем.       — Если ты думаешь, что ты меня задела, то зря. Я больше не люблю тебя. С того момента как ты ушла, я потерял это умение. Разучился. — И он сплюнул. Громко, чтобы она слышала, сплюнул привкус её губ. Сердце сжалось тисками.       — Не удивительно, — взорвалась она, — не удивительно всё это, Малфой! — Уперевшись ладонями в его грудь, она попыталась оттолкнуть его от себя. — Ведь твой отец возрадовался смерти матери, и ты возрадуешься моей смерти, потому что это у вас в крови. Это дерьмо у вас…       Он с таким остервенением ударил её по лицу, что невысказанные до конца слова буквально застряли у неё в горле. Она упала. Резко, без возможности зацепиться за что-то, набок, виском об пол. Ни единого звука, всхлипа, ничего.       — Боже… Грейнджер. — Быстрый шаг в её сторону, он наклонился и, обхватив за талию, поднял. — Грейнджер… Я…       Обняв, он шептал что-то в её ухо, мягко, нежно, но голова гудела настолько сильно, что она не смогла разобрать ни единого слова. Скула прилипла к его щеке, значит, там красовалась свеженькая ссадина. Почувствовав то же самое, что и она, мужчина отшатнулся.       — Я не… Я… — глухо сказал Малфой.       — Ты сделал то, что хотел. Нет необходимости скрывать это.       И как ему ни хотелось подойти к ней снова, он переборол это позорное желание.       — Я хотел. — Слова давались с трудом. — Ты права. Я хотел и хочу раскроить твой череп.       — У тебя почти получилось. — Говорить становилось все сложнее, мысли путались, боль казалась нестерпимой. Голова гудела, словно колокол.       — Я никогда тебя не трогал, никогда даже в мыслях не было ударить. Тебя. Ту тебя, которую я знал. Когда ты была моей и со мной.       — А сейчас я подушка для битья твоих неудач? — Обида затопила глаза слезами, и она разрыдалась, громко, навзрыд. Унижение оказалось сильнее боли, этого стерпеть невозможно.       Больно. Ему больно присутствовать, при этом он почти побежал к лестнице, забыв, что все двери заперты.       — Сейчас ты не моя, — тихо ответил он, спускаясь.

***

      Подслушав сторонний разговор между Пожирателями, Гермиона вычислила, что за стенами этого ужасного обиталища уже декабрь. Обычно она начинала готовить подарки в это время, а сейчас её единственным подарком была жизнь, а совместно с этим ещё и главным наказанием.       — Ты дрожишь. — Обеспокоенный родной голос. Жаль, что это лишь игра, на самом деле Малфой был бы рад, застань её в этой дыре пневмония, возможно, он бы вскрыл её и наблюдал за нездоровыми лёгкими.       — Всё в порядке. — Грейнджер пыталась изобразить безмятежность, вышло, если честно, не очень.       — Ты далеко от ублюдков, бьющих тебя, ты со мной в полном уединении, и чего же ты боишься? — Спросив это, он оказался близко настолько неожиданно, что её голос покинул гортань, и получилось произнести лишь губами:       — Тебя.       Вот только в темноте этого он не мог заметить.       — Ты, мне помнится, раньше не была такой дёрганной, — ухмыльнулся он. — Я уничтожу твой дурацкий страх, а может, и тебя.       Малфой шагнул к ней, девушка отшатнулась в противоположную сторону. Карцер был достаточно большим, разойтись друг от друга не составляло труда, но он зажал её между перилами лестницы и прошёл впритирку, прижимаясь к её телу, пусть на долю секунд, но этого хватило, чтобы Гермиону окинуло в страх. Налёт прошлой близости оставил на её теле ресурсы памяти, на мгновение пришлось вспомнить, как ей нравилось, когда Драко поступал именно таким образом в Малфой-Мэноре, но тогда их контакт заканчивался сексом, а теперь мужчина прошёл мимо, побрезговав.       Думая, что он решил удалиться, то ли в свой угол, а может, за перегородку с раковиной, Грейнджер ощутила лёгкость. Пугающие шаги по направлению к ней изничтожили спокойствие, руки девушки задрожали. Грубо схватив за талию одной рукой, он прижал её обратно к перилам.       — Я покажу тебе, как избавиться от страхов. — Касание к щеке обжигающе холодным металлическим предметом. Откуда в карцере появилось что-то из металла, она не могла догадаться, здесь преобладала полная изоляция и ничего, кроме двоих пленников. Как ему удалось раздобыть какую-то статуэтку?       — Нет. Мне не нужно. — Дыхание сыграло злую шутку, в лёгких оказалось так много воздуха, что они буквально готовы разорваться. Малфой сжал её пальцы, дабы те обхватили статуэтку, и перестал прикасаться к талии. — Зачем всё это?       Если бы она могла увидеть его глаза, многие вопросы отпали сами собой. Когда он злился, его брови хмурились, челюсти сдвигались до хруста, а глаза, они становились ещё более пугающе прекрасными, чем обычно. Холод в его взгляде всегда притягивал Грейнджер. По дыханию она, к сожалению, не умела распознавать замыслов мужчин, но ничего хорошего его молчание не предвещало.       — Ты боишься, и тебе необходимо спасение.       — Чем мне поможет этот кусок…       — Да ладно. Ты реально не понимаешь? Или тебе нравится бесить меня? — Пришлось вновь вступить в близкий контакт с ней и, накрыв дрожащие пальцы своими, позволить почувствовать холод металлической фигуры, знакомый, пугающий холод.       — Господи.       — Это же она. Ты знала, что можно проломить этой статуэткой голову? — Голос сделался ледяным. — С таким орудием можно сбежать от мужчины, который тебе наскучил, ступая каблуками по крови, текущей из его глупой башки. На это способны маленькие суки, сеющие повсюду свой кретинизм.       Через секунду он обхватил её свободную руку и приложил к своему затылку, там чувствовалась вмятина, которую она не замечала раньше или старательно пыталась это делать. Объяснять было нечего, кретиническая сука — это она, а там, где покоится её рука, раньше зияла открытая рана, нанесённая ей же… со спины.       — Что ты хочешь от меня? — Задыхаясь от сожаления, она выронила фигурку.       — Просто нашёл выход из всех твоих бед. Проломи мне голову. Всё как тебе нравится.       — Пожалуйста… — Совладать с собой не просто, Грейнджер решилась подарить своему мучителю часть боли, удобренной отчаянием. Взяв его руку в свою, она прижала её к груди, тому месту, где сердце хотело прорваться сквозь кожу.       — Разве может человек, которому всё равно, так разрываться внутри?       — Я больше не чувствую к тебе ничего. — Он вырвал свою руку из её пальцев, на подушечках ещё секунд пять чувствовался ритм чужого сердцебиения. — Так что можешь хоть сдохнуть тут от сердечного приступа, мне глубоко всё равно, так глубоко, что я могу…       И он недоговорил. Тишина уколола Гермиону, в темноте он что-то долго искал у её ног, а затем мимо виска у девушки пролетело нечто увесистое, ударившееся о стену позади… Статуэтка, догадалась Грейнджер и сползла на пол от ужаса. Секундой ранее он мог разбить её голову. Он…       — Кто ты? Что ты? — обхватив голову руками, она легла на пол, свернувшись в клубок и подавляя дрожь.       Его ноги вросли в бетонный пол, целься он получше, и сейчас его собственные руки лишили бы жизни женщину, что значила для него больше, чем… Больше, чем кто? Просто больше. И отрицать это будет великой глупостью, но он рискнёт. Страх сковал его язык, от виска до подбородка, медленно, раздражающе стекла капелька пота.       — Я — Драко Малфой. — Его голос преобразился, стал жёстче. — Твоя посмертная партия на остаток дней.       — Нет. Вы — не он, — она говорила сбивчиво, и не факт, что для него, — он бы никогда не посмел сделать подобное.       — Признаюсь, я ни черта, как и ты, не вижу в темноте, но я рассчитывал на свою везучесть, убить тебя так быстро было бы ошибкой, — заключил он и опустился на корточки возле неё. — Ты плачешь. — Тонкие пальцы прикоснулись к её влажной щеке, осторожно, бережно, совершенно бесцеремонно. — Какая же ты жалкая теперь, даже хуже чем я, валяющийся на пороге собственного дома, с кровью под собой. — И он рассмеялся, самозабвенно.