6:0 в твою пользу, Малфой

Грейнджер

      После успешного побега от Малфоя в её жизни начался период, когда она поняла, что больше никогда не станет счастливой. Всё, что приходилось пережить раньше, стало ничем по сравнению с потерей необходимого мужчины, рана, нанесённая себе, оказалась так велика и неизлечима, что стало сложно вставать по утрам с кровати. Ежеминутная непокидающая физическая боль, невидимое кровоизлияние, когда она пыталась жить дальше, улыбаться или проводить вечера с друзьями, выходя из комнаты, мучение приходило по новой, обнимая и кидая обратно в лужу самогноения. Дошло до того, что Грейнджер насильно одели и вытащили на улицу, от подобного у неё закружилась голова, и пошла кровь из носа, заляпав единственное новое платье, все остальные вещи по-прежнему оставались в доме Малфоя.       Если ты знаешь, твоя вина за расставание полностью лежит на твоих плечах, ты винишь себя неумолимо, а ожидаемое облегчение не приходит. Даже сейчас ей сложно вспоминать об этом, когда объект непосредственных страданий сидит где-то рядом, затаившись, желая нанести непоправимый удар.       Дом, в котором скрывались её друзья, находился в центре города. Кто станет тебя искать, прячься ты у всех на виду? Этот план действовал и по сей день. Тогда она находилась на самом верхнем этаже высотки. Заглядывая в окно, постепенно приучив себя вставать с кровати и одеваться самостоятельно, она увидела в оконном проёме единственное спасение от боли. Желание освободиться оказалось настолько велико, что девушка даже попросила не задвигать штор, днём и ночью наблюдая за видом из окна и мечтая, как перешагнет этот барьер.       Погружаясь в созерцание ночного неба, она засыпала, обнимая одеяло, утрамбовав его между ног и обхватив руками. Чувствуя рядом с собой необходимое тело, прижимая к себе, вдыхая запах его кожи, согревая своим теплом, а потом вдруг шум за окном заставлял просыпаться и кричать от того, что это всего лишь сон, самый страшный и нелепый. Самое ужасное, что она слышала его голос, то как он постоянно говорил:       — Грейнджер, ты спишь?       А она отзывалась:       — Теперь нет.       Ведь он спрашивал так громко, что сон убегал от неё.       — Мне кажется, ты воруешь мой сон.       Глаза начинало печь, на протяжении всего сна она обнимала воздух и этот воздух, несмотря на друзей и безопасность, превращался в смертоносный газ.       Полумна, сидевшая с ней в комнате по двенадцать часов в сутки, наверняка догадывалась, зачем ей распахнутое окно, но не подавала виду, только старалась отходить от подруги как можно реже.       В один день блондинка выглядела такой уставшей и измотанной, что, с вызовом посмотрев на Гермиону, она сказала:       — Выбор за тобой, шагай.       Сидя на кровати и опустив ноги на пол, Грейнджер выглядела такой исхудавшей, что её рёбра можно было сосчитать сквозь лёгкий материал рубашки, она не понимала, к чему клонит Полумна.       — В каком смысле, выбор?       — Прыгай в окно, ты ведь это обдумываешь уже несколько недель? — Грейнджер считала себя бесчувственной атрофированной пустышкой, но эти слова ударили её по лицу, она схватилась пальцами за простыни по обе стороны. Взглянув в глаза подруги и увидев там вымученную суровость, стало стыдно. — Я выйду. — Блондинка поднялась со стула, отряхнув несуществующие крошки с юбки. — А ты можешь прыгать, уж прости, я не смогу на это смотреть, не хочу потом быть допрошенной сотней огорчённых знакомых и ещё кое-кем… — Никто не решался перед ней даже намекать на Малфоя, поэтому Грейнджер, отвыкшая анализировать, что кто-то задумывался о его существовании помимо неё самой, вытаращила глаза. — Давай, ты сделаешь ему только хуже. О нас ты явно не думаешь, о себе тем более. Не хочу вечность сидеть в твоей комнате, а потом выйти заварить чаю, а вернувшись, увидеть твоё тело на асфальте.       Попытавшись встать, Гермиона безвольно села обратно, голова кружилась, ноги ослабли, волосы спали на лицо, придавая вид сумасшедшей. Говорить она не могла, только покачала головой и улеглась обратно в постель, показывая подруге и себе, что не желает этого делать. Мысль, что ещё один поступок может расстроить Малфоя, была для неё такой ужасной, что она не смела и представлять свой полёт, рассекающий кубы воздуха. Так пришло решение жить дальше. Тело решило существовать, а разум боролся за право отыскать столь необходимого мужчину.

***

      — Поговори со мной.       Он подвинулся к ней, всё то время, пока её губы были плотно сжаты, а глаза смотрели в пустоту, не моргая, меняя картинки прошлого с ужасных на более ужасные, Малфой пытался развести её на ссору, спор, оскорбление, всё что её душе угодно, лишь бы тишина перестала резать им обоим слух. Попытайся он забраться ей в голову, то увидел бы полупризрака в ночной рубашке, бледного и обманутого надеждами найти его.       — Если ты будешь молчать ещё пять минут, я решу, что ты умерла и вросла в стену.       — Умерла, — отозвалась она эхом, цепочка видений из прошлого прервалась, слеза скатилась по щеке, и она моментально смахнула её тыльной стороной ладони.       — Что ты пытаешься доказать? Что изменится, если ты подаришь мне диалог?       — Хорошо, — повернувшись, она судорожно выдохнула ему в скулу. — У тебя есть кто-то?       Хотелось ответить ей «ты», но приятно было не врать себе и Грейнджер хоть в чем-то, поэтому он скупо ответил:       — Нет.       — А-а-а… были?       От постыдного вопроса её сердце сжалось, в момент всё уважение к себе перечеркнулось глупейшей неуверенностью и собственничеством. Он молчал слишком долго, словно подсчитывал в уме список из сотен страниц, затем его рука нашла её, сжимая тонкие пальцы девушки в кулак и поднимая вначале один, затем ещё два. Грейнджер вырвала руку и прижала к себе, будто он выкручивал ей суставы.       — Не поверю, что у тебя никого не было. Святая Грейнджер.       — Нет.       Он хотел возразить, но понимал, что ей нет смысла лгать, он хотел уколоть её, но не мог подобрать слов, поэтому просто просунул руку между её спиной и стеной, провёл пальцами по лопаткам и заключил:       — Странно, где же крылья?       — Удивительно. — Схватив его за пальцы, она буквально готова была вывернуть ему один из пяти. — Как я втиснулась в этот карцер, здесь же повсюду валяется твоё самолюбие и чернь, она заняла тут всё пространство без остатка.       — Дрянь. — Он сковал её запястье, чтобы цепкие пальцы перестали хвататься за него, но сделал это даже более сильно, чем необходимо. — Грейнджер, ты дрянь, я говорил тебе это? Не хочу, чтобы забыв…       Потянувшись к нему, она приложила ладонь к его щеке и медленно, гладя, спустилась к воротнику рубашки, притягивая как никогда себе не позволяла. Не давая договорить, её губы накрыли его рот, из которого могло вырваться нечто грязно оскорбительное. Прервали. Заглушили. Дурацкие мягкие губы.       — Ты хочешь не меня? — Оборвав так до конца и нераспробованный поцелуй, она ощутила, как его пальцы по-прежнему сдавливают запястье. Он попросту забыл об этом.       — Грейнджер, — получилось хрипло, он даже попытался прокашляться, восстанавливая привычный тембр, — твой мозг заплесневел вместе с этими стенами.       Убирая руку от его тёплой шеи и освобождая вторую от нечеловеческой хватки, она готова была убить себя, нащупав в кармане скрепку, до боли сжимая и разжимая её в ладони, делая из кожи — месиво.       — Ты знаешь, что меня больше всего пугает? — Она попыталась встать, он схватил её за плечо и рывком усадил обратно на пол.       — Давай! Разбросай паранойю перед моими ногами. — Положив руку поверх её влажной руки, вляпавшись в Грейнджерские слёзы, он помедлил и более спокойно спросил. — Что заставляет тебя испытывать страх?       — То, что я всё ещё тебя люблю, — сказала она и отвернулась, прижавшись виском к стене, будто он сможет увидеть её покрасневшие щёки и нос, вовсе не из-за смущения, а от продолжительных слёз.       Его влажная от чужих слёз рука отпрянула, будто Грейнджер порождает собой вольтовый заряд, и он может обуглиться, как щепка. Прижимая пальцы к губам, он до сих пор помнил привкус поцелуя, когда девчонка, как чокнутая, потянулась к нему. Чёрный крепкий чай и отчаяние. Отвратительный, если честно, вкус, но ему понравилось.

Малфой

      — Ты же сказал, что защитишь его! — закричала мать.       — Нарцисса! — не привыкший, что на него повышают дома голос, Люциус казался растерянным и начал орать в ответ.       Подбежав к нему, она схватила мужа за ворот рубашки и заставила смотреть себе в глаза, сколько отчаяния было в её прекрасном взгляде и сколько безучастности в его.       — Когда я стала твоей женой, ты обещал мне… ты клялся мне… что наш ребёнок будет ограждён от этого. — Её пальцы, готовые порвать материал рубашки, окаменели.       — Хватит! — Он скинул тонкие руки и размял шею, словно этот спор утомлял и не стоил выеденного яйца. — У меня не было выбора. Где он?!       — Ты трус, Люциус. — И она глянула под стол, выдав сына, тысячу раз жалея потом. — Мы уйдём от тебя! — беспомощно завопила женщина.       — Можешь катиться, но сына я тебе не отдам!       — Как ты можешь, как ты…       Мужчина бросил взгляд на свою прежде покладистую жену, и они молча смотрели друг на друга, захлёбываясь в разногласии, Драко даже стало страшно, вдруг он оглох от криков, и тишина только в его голове. Потом Люциус, вытянув вперёд руку, почти ударив Нарциссу по лицу, медленно начал закатывать манжет чёрной рубашки вверх. Что там можно увидеть Драко знал, но всё равно смотрел как в первый раз. Когда Нарцисса выплеснула воду из фужера (она готовила ужин в тот самый момент, перед тем как муж пришёл на кухню) у него стало такое свирепое лицо, что Драко всерьёз испугался, не убьёт ли он мать. Он слышал, как отец кричит:       — Сумасшедшая потаскуха! Где он?!       После такого было сложно разобрать, что именно папа пытается сказать, потому что Драко стало так страшно, он заплакал, давясь слезами и стараясь, чтобы отец его не увидел. Что если остаться под столом навсегда? Он не хотел никуда идти с папой, и смутное заверение, что получит метку не сейчас, а через много лет, не утешило его, а слёзы текли ещё сильнее, страх за мать затмил всё. Она так кричала, а отец лишь кидал словами, затем послышались глухие удары, Нарцисса упала, прямо перед столом, так что Драко увидел, как её голова ударилась об пол, а Люциус, наклоняясь, дабы схватить её за шею, увидел его, маленького мальчика, поджавшего колени к подбородку и вытирающего сопли рукавом пижамы. Он схватил его за руку и вытащил из убежища. Нарцисса опомнилась и всё кричала, кричала, схватив Драко за вторую руку. Они развлекались игрой, кто первее оторвёт себе кусок от сына. Мальчику не нравилась такая игра, но плакать он перестал. Папа не любил, когда он плакал, он боялся злить отца, ведь мама и так довела его. Люциус сказал, что отдаст ей ребёнка, только если будет гнить в могиле, и голос его был жёстким, как банка из-под консервов. Драко попытался потянуться к маме, но он ударил его по руке, той что касалась матери, и Нарцисса от испуга выпустила сына из мёртвой хватки, на маленькой ручке в месте удара моментально появился синяк. Папа обхватил его, как будто он старая ненужная вещь, а Нарцисса не унималась:       — Не смей! Отдай моего ребёнка сейчас же! — Она даже не заметила, как почти поскользнулась о собственную кровь, что замарала пол. Собственно, весь её висок был в крови, половина лица, волосы, прилипшие к шее, и синее платье, навечно изуродованное, если к нему не применить магию.       — Если ты не примешь этого, — сказал отец, крепче сжимая в объятиях сына, от такой хватки мальчику стало больно. — Ты больше никогда его не увидишь, ясно?!       — Господи… Люциус. — Она упала на колени и обхватила руками его ноги. — Господи…       Единственное, чего никогда не забудет Драко, это самодовольное лицо отца, когда Нарцисса уткнулась лицом в его колени, в тот момент отец действительно получал какое-то невообразимое удовольствие, наслаждаясь тем, что прогнулся перед Лордом и изничтожил самоуважение собственной женщины. Которую любил.       В ту же ночь они мирились, громко мирились, так как отец любил, Нарцисса кричала, но уже не от злости. В ту же ночь они продали его, в ту же ночь Драко лишился единственной заступницы, которую не мог осуждать.       Во рту стало горько и солоно одновременно, слёзы текли из маленьких печальных глаз. Необходимо проснуться. Пожалуйста, дайте ему проснуться. Кричал он во сне, говоря о себе в третьем лице, но ничего не получалось. Господи, как он орал и хоть бы что…

***

      — Драко!       Ухватившись за плечи, Грейнджер трясла его из стороны в сторону, так что он даже пару раз ударился затылком о пол, на котором беспокойно спал, переживая один из ста своих кошмаров. Проснувшись от того, что кашель подступил к горлу, он вскочил на ноги быстрее, чем девушка могла ожидать.       — Убери от меня свои руки! — Ладонями о её плечи, толчок, сильно, отдавая свою злость. Захотелось придушить её, шаря руками в темноте по её телу, пуговицы от воротника платья полетели на пол, его пальцы стали твёрдыми, как сталь, причиняя боль.       От удара позвоночником о стену суставы перестали гнуться, она не могла схватить Малфоя за рубашку, кости словно окаменели, будто она давно мертва. Беспомощно пытаясь отделаться от него, Грейнджер ударила его коленом в живот, запрещённый приём, когда у противника все органы вверх дном от избиений. Он медленно скатился на пол, цепляясь за её одежду, пытаясь совладать с дыханием.       — Грейнджер? — Стараясь встать, он нащупал в темноте её протянутую руку и скрепя сердцем принял помощь.       — Что? — Обхватив его руками, она силилась помочь ему устоять, перекладывая вес его тела на себя.       — У тебя мозги отказали? Почему именно сейчас? — Он поперхнулся кровью. — Когда у меня внутри гоголь-моголь. — Отказавшись от её скудной поддержки, он выпрямился и сплюнул.       — Прости меня. Тебе что-то снилось, ты кричал… Я не могу слышать твоих криков. — Он представил, как она заламывает пальцы от волнения или покусывает нижнюю губу, в абсолютном недоумении как ей это идёт. — Мне хотелось оградить тебя от боли, хотя бы во сне…       Помешательство, помутнение, называйте, как хотите, но он прижал её к себе, словно спас из-под обломков выдуманных страхов. Вот только боялась-то она его. Спрятав лицо в воротнике белой рубашки, Грейнджер обняла его крепко-крепко, как будто между ними и не было этой тонны недопонимания, как раньше.       Долго они так грелись друг от друга и думали каждый о своём. Ей было ужасно хорошо в его объятиях. Не хотелось спугнуть порыва, или же вернуть склочную реальность, разомкнув руки на сильных плечах. Когда последний раз он обнимал её? Лет пять назад, шесть? Вечность. То, что было в момент его помешательства — это не то. В тех прикосновениях не было никакой нежности. Так он её, наверное, вообще никогда не обнимал.

***

      Ему было без разницы, что он делает и в какое время, надевая костюм прямо на скелет, уходя с утра и возвращаясь домой через день, а то и два. Волдеморт любил его, возможно, больше, чем Люциус. Он видел в нём верного слугу и поощрял его, хвалил при окружающих, превозносил, только Малфою это было не нужно. Парень вообще не мог чувствовать гордость за себя или ощущать любовь окружающих, ему было всё равно на них.       Когда ему сказали, с кем предстоит работать, он взглянул на Забини, тот напряжённо выдохнул и попросился на его место, хотя мулату не прельщало находиться рядом с той, кто изничтожила его лучшего друга, но ради Малфоя он пошёл бы на многое. Волдеморт возразил и дал Драко на отдых сутки.       Для парня не было препятствий или моральных принципов, способных испортить проверенный метод доведения клиента до необходимой кондиции под названием отчаяние, но тут другое, это же Грейнджер. Слишком много общего, слишком много прошлого, стоящего между ними непоколебимой преградой. Он был выбит из комфортной зоны, на ум не шло даже, что он скажет при встрече, как скроет свою личность, ведь она непременно его узнает… Узнает же? То, что придётся врать, а главное, подать её откровения не кому-нибудь, а человеку, который её уничтожит, Тёмному Лорду. Чувство вины парализовало, он не мог спать, его мучили обломки воспоминаний, его мучила радость встречи, он накрыл голову подушкой и честно пытался себя задушить, радость точно не то чувство, которое ему нужно.       Единственное он знал точно: спасти её от опасного откровения не захочется. Желание уничтожить её друзей, а значит, и саму Грейнджер, так сильно разрасталось в нём, что радость от встречи сменилось радостью отмщения.       — Чёрт, ты понимаешь, что отмутузил на её глазах её лучшего друга? Ты не можешь во всём винить только её, — сказал Забини и откусил кусок пирога, что Малфою принесла какая-то черноволосая девчонка, имя которой он не мог вспомнить.       Первое, что Малфой сделал после поручения новой клиентки, это напросился домой к Забини. Просуществовать в доме с отцом, в такой малоприятный момент ему казалось сумасшествием. Так что в то мгновение он сидел у Забини на красном ковре, в зале и размазывал содержимое пирога по тарелке. Ему не хотелось есть, а когда в очередной раз он потянулся за выпивкой, Забини убрал бутылку в сторону. В тот день, а потом и вечер парень прилично выпивал. Честно говоря, он сейчас был не в самом трезвом состоянии, но старался этого не выдать. Бокал вина превратился в полторы бутылки огневиски. Не то чтобы он страдал алкоголизмом, он вообще завязал достаточно давно и начал пить опять из-за той же женщины.       — Я её не виню, — сказал Драко, когда пейзаж размазанных яблок перестал его привлекать. — Я её просто ненавижу.       — Мой друг, кто тебе мешает трахнуть Зельду, к примеру, и выпустить пар?       — Кого трахнуть? — Облизывая пальцы, он нахмурил брови.       — Ту, чей пирог ты жрёшь!       — Как её зовут?       — Драко Малфой — алкоголик на пятой стадии воздержания! Салфетки для кого придумали?       — Я не воздерживаюсь. У меня бывает секс, но только не с Зельдами.       — Ты настолько разборчив, что после Грейнджер у тебя было сколько? — Он улыбнулся и показал другу кулак в лицо, медленно оттопыривая один, а затем ещё два пальца. — Три за столько лет, это даже по женщине в год не выходит.       Он не смог сдержаться и засмеялся, ему было невдомёк, почему Забини считал его женщин, но от такой ущербной ситуации и множества выпитого алкоголя ему стало даже весело. Это было очень глупо.       — Ну вот. — Забини запрокинул голову к потолку и проглотил остатки пирога. — Ты наверняка и их имён не вспомнишь. Что такого Грейнджер делала с тобой, что ты ни на кого не можешь смотреть… — рассуждал он вслух.       — У меня нет сердца.       — Думаешь, во время секса пользоваться сердцем важнее, чем?.. — и он прыснул, Драко уже не слушал его.       Самое противное, что Забини был прав. Не стараясь скрывать, что ему паршиво, он испытывал чувство вины и страха за то, что месть в нём настолько сильна, что ни о чём другом всё это время он не мог и думать. Лишившись источника своей любви, он потерял всё, в одно мгновение удар по голове лишил его не только сознания, но и вкуса к жизни, умения любить женщин и быть всегда центровым игроком среди своих друзей. Раньше он мог списать это на потерю матери, но это вранье. До Грейнджер у него не было проблем с взаимоотношениями. Он был неразборчив. А сейчас вместо секса ему стало необходимо тестировать свою новую любовницу и как ни прискорбно, все они проваливали тест в самом начале. Одна была слишком красива, другая слишком тупа, а третья с недостаточно острым подбородком, после этого он понял, что тронулся умом и перестал даже пытаться искать взаимоотношений.       Он начал рассуждать вслух, стараясь не реагировать на друга, тот сполз с дивана и, сделав самое серьёзное лицо, которое было в его арсенале в состоянии опьянения, слушал. Малфой рассказал ему о смерти матери, о пришедшей Грейнджер, о её непомерной преданности и чувстве вины, которое его и зацепило. Плавно приблизившись к моменту, когда он очнулся после удара и стал искать её, как дурак, по всему дому, а затем даже наведывался к её родителям, которые расценили его похитителем их маленькой девочки. А когда дошло до того момента, как он встретил её у ларька с газетами, то наконец смог всё собрать.       — Я до сих пор не могу разлюбить её. — Это признание вырвалось неподвластно, слова прозвучали сдавленно, и Малфой надеялся, что Забини этого не расслышал. Он лёг на ковёр и закрыл глаза. — Ненависть сильнее, Забини. Я не смогу её простить.       — Я последнего, считай, не слышал, — произнёс Блейз и толкнул его ногой. — Я сам ненавижу её и готов уничтожить, но не посмел бы встать на пути у тебя, зная, что ты к ней чувствуешь.       — Ты прав, я сам сделаю всё для этого возможное, а кто встанет у меня на пути, будет мёртв.       — А если этот кто-то… — он внимательно посмотрел на Драко, — ты сам?