6:0 в твою пользу, Малфой

***

      — Камберли.       — Илфорд.       — Дерби.       — Опять на и? Ты издеваешься?       Ощутив тепло его ноги, она замолчала. Голову пронзило воспоминание, как они касались друг друга коленками в кафе, в те редкие моменты, когда он позволял выбраться из собственного дома. Их сексуальные отношения стали маленькой тайной. Тёплое колено касалось её обнажённой ноги в тот момент, когда Полумна сидела с ними рядом, в тот момент, когда их застал Малфой-старший за поеданием пирожного, причём из общей тарелки. Его лицо так исказилось, что Гермионе на миг почудилось, будто не пройдёт и секунды, а оно рассыпется, как пергамент. Тогда Драко опустил руку под стол и тыльной стороной ладони провёл от места, где задралась юбка, до колена, плавно, соскальзывая к внутренней стороне бедра.       Взяв стул от соседнего столика и подсев к ним, мужчина выжидающе посмотрел на сына, будто тот должен отшугнуть в сторону свою шавку, но Драко изобразил недоумение и скорее был удивлён выбором столика, чем тем, что грязнокровка сидит с ними рядом.       — А мисс Грейнджер, — не здороваясь, заговорил Люциус, — теперь всегда будет ходить с тобой приложением?       Наблюдая, как они начинают заводиться, и предметом их ненависти друг к другу является непосредственно она, тело девушки напряглось, порождая накатывающее волнение и желание провалиться под стол. Драко, видимо, это почувствовал, и у неё перехватило дыхание, когда что-то задело кружево её нижнего белья, она чуть не вскрикнула, словив внимательный взгляд Люциуса, а затем, взглянув на Драко, увидела в его взгляде неподдельное удивление.       — Тебя что-то смущает? — наконец ответил парень на выжидающий вопрос отца.       — Да.       Когда Гермиона осмелилась заглянуть под стол, слегка отодвинувшись на стуле, не видя, она отчётливо чувствовала пальцы Драко. Крадучись, они спустились по кружевам вниз, заставляя слегка выгнуться. Это прикосновение доставляло непозволительное удовольствие.       — Всегда есть вариант развернуться и уйти.       — Если ты хочешь говорить с ней о своей работе. Если ты хочешь… — Люциус пристально посмотрел на внезапно вспыхнувшие щёки Грейнджер, — делать это при ней…       — У меня нет от неё секретов, — повысил голос Драко, заставив окружающих глянуть в их сторону.       — Значит, ты наивно веришь, что она сможет быть с нами? — удостоверившись, что их никто не слышит, он стал говорить громче. — Работать под тобой, ты уверен, что сможешь иметь власть над ней? — говорил Люциус, как будто её и вовсе здесь не было.       Услышав слова работать под тобой и иметь власть над ней, она чуть не опрокинула чашку с чаем, по ободку которой водила пальцем последние пять минут. Быстро взглянув на Драко и заметив, как его губы захватила улыбка, видимо, он думал о том же о чём и она, девушка шумно выдохнула.       — Значит, ты даже представить себе не можешь, как восхитительна она бывает, когда я имею над ней власть, и как она работает подо мной, — он наблюдал за тем, как лицо Грейнджер становится пунцовым, ему это нравилось, — под моим началом, отец.       — Самое удивительное, что я не хочу этого представлять, — с кислым лицом ответил мужчина.       В то время пока они говорили о будущей, весьма отвратительной жизни, Грейнджер поглядывала на соседние столики, пытаясь понять какой вид обзора открывается перед посетителями, взгляни они под их столик, где Драко позволял себе лишнего. Она опустила руку под стол и, нащупав его пальцы, схватила их, ведя борьбу вслепую. После длительного немого спора, когда Люциус начал поглядывать под стол, пришлось сдаться, и тогда парень положил её руку между ног, накрыв своей. Черная юбка покровительственно скрывала любое движение.       — Драко, твой отец прав… — он погладил влажными пальцами её руку, внизу живота у неё всё напряглось, — и…       Взгляд его отца прожигал стол, казалось, он получил способность видеть сквозь предметы.       — Быть может, тебе лучше помолчать? — улыбнулся парень. — С тобой всё в порядке, Гермиона?       — Ты прав… — она плотно обхватила бёдрами его руку, — всегда.       Люциус с каменным лицом переводил взгляд с девушки на своего сына и обратно, сложившаяся ситуация и так напрягала, не хватало ещё, чтоб его застукал с этой чокнутой парой кто-то из знакомых.       — Ты не сможешь бесконечно ускользать от меня, Драко. У нас больше нет времени…       — У тебя нет.       — Ты всё это из-за неё, из-за этой? — Он кивнул на Грейнджер, будто она предмет интерьера.       — Из-за этой? — Драко так разозлился, что прекратил довольствоваться приятными мучениями Грейнджер, отец всецело поглотил его внимание. — У неё есть имя.       — Драко… — Грейнджер закинула ногу на ногу, стараясь подавить возбуждение, и нащупав под столом напряженную ладонь, взяла его за руку, — не надо…        Парень знал, как её напрягают их ссоры с отцом. Привстав с места, она сказала что-то невнятное и предложила позвать официантку, чтобы Люциусу налили чаю. Её слов словно никто и не слышал. Тогда сделав единственно верное решение, она, сославшись на внезапное дело, собиралась вежливо удалиться. Драко так глянул на неё, что девушка невольно осеклась в своём вранье и осталась.       В ту ночь Драко был вне себя. Запреты отца вызывали в нём шизофреническое желание доказать, что тот не имеет над ним власти. Перевалило за полночь, Грейнджер расчёсывала волосы, готовясь ко сну. Он обхватил её лицо руками и говорил, что никто не посмеет встать против его выбора, что она никому больше не достанется, она только его. После этого обхватил её запястья, так что расчёска упала на пол, разбив стекло на задней стороне дерева. Ведомая, ступая по битому стеклу, она не понимала, что происходит, а он повалил её на кровать, грубо, без прелюдий и вопросов о её согласии. Набросился на неё с таким животным желанием, что Грейнджер не могла потом дойти до кухни на следующее утро, мышцы на ногах болели нестерпимо, а он вёл себя как ни в чём не бывало, вытаскивая осколки из её ступни.       А сейчас карцер, двадцать пять на двадцать пять, никаких свидетелей, кроме темноты и стен. Она взяла его руку и положила себе ровно посередине того места, где заканчивается юбка и начинается обнажённое колено. Пробравшись рукой под её юбку, он коснулся нежной кожи. Заученное движение.       — Ты хочешь быть четвёртой в списке моего недосекса? — спросил Драко, не пытаясь скрыть яд в своём тихом голосе.       Не отвечая, девушка перехватила его руку, что забралась под подол, и сжала, впуская под кожу ногти. Она колебалась, не зная, что делать дальше, и выбрала самую удивительную тактику для самой себя, разрешая его руке спуститься по внутренней стороне бедра, подбираясь к нижнему белью. Ненавидя саму себя за то, что не среагировала на оскорбительный вопрос, а повела себя, как лишённая рассудка. Он мог стать для неё прежним Малфоем, но этот вопрос разрушил всё. Всё, кроме её желания. Будь он хоть трижды проклятым мерзавцем, ей нет разницы.       — Ничего не говори.       Скажи, что я нужна тебе.       — Даже не намекнуть, что ты стелешься передо мной?       У тебя меньше минуты на передумать, Грейнджер. Ты сама толкаешь себя в яму.       — Жаль у меня нет скотча, чтобы закрыть тебе рот, иначе… — Она остановилась на половине предложения. Он поцеловал её шею, медленно, жадно, словно делая глоток. Дыхание прервалось, в горле застряли недоговорённые слова, и она замерла. Тысячи картинок из их прошлого пронеслись как одна в тот момент. За время, проведённое без него, за время, прожитое зазря, она никогда не позволяла прикасаться к себе ни одному мужчине, боясь, что это сотрёт телесную память, сотрёт присутствие Драко из её жизни. А это был определённо приём, который парень изучил в первую неделю их знакомства. Шея — самое слабое её место. И он не забыл. За столько лет выстрелил туда, куда запретно и нужно.       Холодные руки оставляли ожоги на коже, сквозь лёгкий материал платья. Тело напряглось, улавливая малейшие изменения в поведении партнёра, спина выгнулась, побуждая девушку слиться с парнем воедино.       — Я мечтал сделать это с тобой, Грейнджер, сделать на глазах у Поттера.       После таких слов разум завопил убрать его руки со своего тела и сказать, чтобы он не смел приплетать к ним ещё кого-то, здесь только они, то что Малфой мыслит совершенно не о ней, а ласкает чернь своей фантазии, убивало. Готовая выскользнуть из-под его навалившегося тела в любой момент, но вот всё никак не могла, руки поднялись на его лопатки, прижимая ещё ближе. Руки-предатели.       Сделав выдох, желанный и позабытый, она почувствовала, как в ушах отдаётся стук сердца. Никто не решался больше сказать хоть слово, боясь спугнуть другого. Совместное дыхание, шорох наверху и капли воды из крана слились воедино, создавая какую-то скверную атмосферу ошибочной ситуации.       — Повернись ко мне спиной, — сказал он будничным тоном, будто попросил подать стакан воды. Его голос испортил тишину, обнимавшую обоих, Гермиона потеряла способность возражать, а с ней и вообще право голоса. Разомкнув сросшиеся донельзя тела, она выпрямилась, ощущая груз непроизнесённых слов на плечах, и повернулась лицом к стене, становясь совсем безоружной, он мог спокойно придушить её своим галстуком. Его руки помогали ей отвернуться, скользя по телу, будто она глиняный кувшин и сейчас предстоит отшлифовать заострённые грани. Она прикрыла глаза и почувствовала дыхание в затылок. Тишина накрыла их с головой, посторонний шум стал недосягаем.       Чувствуя, как его грудная клетка вздымается и опускается, касаясь её лопаток, дышать глубже было для больных лёгких непозволительной роскошью, но он пытался совладать с этим. Пальцы начали медленно исследовать тонкую шею, спускаясь к молнии платья, внезапно металл стал обжигать кожу, она попыталась помочь расстегнуть замок, но Малфой мягко отстранил выгнутую назад руку, пригвоздив ладонью её запястье к влажной стене. Для Грейнджер оставалось загадкой, что сейчас более мокрое: эта ненавистная стенка или её нижнее белье? Он схватился за собачку молнии и потянул вниз, стало так тихо, что было слышно, как замысловатая конструкция из металла расстёгивается под ловкими пальцами. Дойдя до конца, когда молния обрывалась на чёрной лёгкой ткани, возле поясницы, парень помедлил, придерживая податливый материал. Ждал? Ждал, что она остановит его, скажет свой монашеский нравоучительный эпитет и удалится в другой угол карцера. Прошло достаточно много времени, чтобы она могла сказать хоть что-то. Дёрнув плечом, Гермиона спустила правый рукав, оголяя одну часть тела, это был знак согласия, условный, но нужный. Малфой хотел, чтобы она сама возжелала близости, так будет правильнее, так будет больнее в сто крат.       Почувствовав, как его ладонь опускается на левое плечо и вот уже, не будь её платье плотно сшитым по талии, вся она могла бы остаться голой. Подол всё ещё прикрывал нижнюю часть.       Обхватив пальцами тонкую шею, он заставил выгнуться ему навстречу. В месте, куда опускались пальцы, оставались выжженные вмятины, так сильно память запечатлела это против воли хозяйки. Длинные сильные пальцы побежали вниз по материалу юбки, пока не достигли своей цели, оголённой кожи на бедре. Прикасаясь подушечками пальцев к телу, он поднимал материал юбки, задирая как можно выше, затем остановился, когда нога стала совсем голой, и мягко обхватил бедро. Его рука поднималась, исследуя внутреннюю сторону бедра, приближаясь к трусикам, её тело дрожало, желание поторопить Малфоя вырывалось без её воли, сражаясь с доводом рассудка: это необходимо прекратить.       — Ты дрожишь теперь уже не от страха? — Ухмылка в миллиметре от кончика её уха. — Ну надо же…       За покорное молчание он возненавидел её ещё больше. Виновницей была даже не сама Грейнджер, а скорее, его план, помутившийся от близкого контакта, во время, до и после полового акта, занятием любовью он поклялся себе это не называть, необходимо оставаться непредвзятым Пожирателем смерти, и никак не придурком Малфоем, которого могут ударить по голове все, кому вздумается, и потом им за это ничего не будет. Нет.       Обезоруживающая боль между ног нарастала, поглощая девушку без остатка, в момент, когда его пальцы приблизились к краю трусиков и проникли под них. Он прикоснулся к губам и провел по клитору, условная игра, заставившая её втянуть воздух сквозь стиснутые зубы, дабы не вскрикнуть, всё это было зря, когда его средний палец проник в неё. Она дёрнулась и попыталась схватить его руками за своей спиной.       — Успокойся, — приказал он, положив свободную руку на её грудную клетку и прижимая к себе. — Чёрт, успокойся… — бормотал он одно и то же, а ей было не до ума, это вовсе не ей.       Натянутая ткань брюк и всё, что скрывалось под ней, всё это она ощущала спиной. Погружая её кожу в нескончаемую пытку мурашками, он целовал плечи, медленно стягивая с неё нижнее белье. Когда трусики оказались в районе её колен, она помогла тем оказаться на полу.       Он грубо вжал её в стену, разворачивая лицом к себе, как юлу, по одному повиновению рук. Эта манипуляция была для него спасительным бонусом, а ощущение её дыхания в губы переросло бы в нечто большее, ведь сейчас она почти совсем голая, горячая, ждёт удовлетворения и получит его, только и всего.       Обняв его за шею и оторвав от пола сначала одну, а затем другую ступню, она обхватила его ногами за бедра давно забытым, но любимым движением, это получилось слишком ловко, будто не было многолетнего перерыва. Кусая его нижнюю губу, она попыталась расстегнуть ворот его рубашки, но он без объяснений убрал её руку в сторону. Проведя языком по её губам, он жадно поцеловал сначала нижнюю, а затем верхнюю, наслаждаясь тем, какими пухлыми от возбуждения они стали, а потом замер, словно борясь сам с собой. После долго промедления, он попросил её просто стоять у стены и не прикасаться к нему, перестать прижиматься. Она пыталась понять, что сделала не так, но оскорблённое самолюбие не позволило долго пререкаться, опустив ноги на пол, она обняла себя, прикрывая грудь, которую в темноте всё равно не видно.       Малфой мешкался, слышалось шуршание материала, затем он взял её руки и аккуратно, медленно и крепко связал запястья галстуком, попросив поднять их и больше не сметь касаться его. Не дав ей заговорить, он накрыл её губы своими, она пыталась прервать поцелуй, но он лишь ещё сильнее впился губами, так что её затылок ударился о стену. Сильные руки скользили по её поднятым запястьям, медленно опускаясь вниз по груди, талии. С её губ сорвался стон, затонувший в поцелуе, когда пальцы вновь коснулись клитора. Такого между ними никогда не было, Малфой предпочитал только секс или минет, всегда брал, она была не против. То, что происходило сейчас, пугало. Тело жаждало продолжения, подчиняя девушку. Это не то занятие любовью, по которому она истосковалось, но такой Малфой сносил ей крышу напрочь.       Его палец проникал всё глубже, она запрокинула голову, ударяясь о стену, чувствуя приближающийся оргазм: вот-вот, и всё оборвётся. Но в момент настолько сумасшедший он всё прекращает, заставив Грейнджер издать вздох разочарования. Схватив его за ворот рубашки затёкшими руками, она притягивает губы к своим:       — Не смей. Не смей оставить меня. — Прикусив его нижнюю губы, несмотря на его просьбу, она расстёгивает ему брюки, неумело, быстро, пальцы не слушаются, галстук вокруг запястий является помехой.       — Грейнджер, ты не понимаешь… — Она спустила его штаны и стянула боксеры, обхватив напряжённое достоинство, чувствуя, насколько способна заставить мужчину желать её. — Плевать.       Схватив её бедро и позволяя обхватить себя ногой, он больше не смел возражать. Прежде чем она успела съязвить по этому поводу, он поднял её вторую ногу и резко вошёл в неё, глубоко, без намёка на прелюдию.       — Драко! — закричала она.       — Только Малфой. — Шипение возле уха. Когда их бедра соприкасались, он старался войти глубже, вначале ей становилось больно, и стоны срывались с губ без контроля, но постепенно привыкая, они заменились на быстрое дыхание.       — У тебя никого не было кроме меня, всё это время, никого… — шептал он будто помешанный, — никогда.       И был прав в тысячный раз, произнося обидную истину. Позволяя ему находиться внутри, она постепенно, пазл за пазлом, вспоминала потерянные ощущения прошлого, которые успела вычеркнуть из памяти. Оставаясь одной в ванной, она часто вспоминала, каким мог быть оргазм, запираясь и включая как можно громче воду, гладила себя, вспоминая его прикосновения, испытывая ощущения эйфории, но никогда не получая оргазма, без него — никогда. Сейчас она готова была рассыпаться под его телом. Всё как раньше.       — То, что сейчас происходит, это ничего не значит.       Ничего не значит… что-то растрескалось в её душе. Замёрзшее тело не чувствовало тепла от его одежды, она была почти голой, он же потрудился только расстегнуть ширинку на брюках. Странная, отчаянная прихоть заглянуть в то время, когда тело целиком прижималось к его телу, ладони погружались в его руках, так крепко, словно он боялся хоть на минуту отпустить её. Как предательски незабываемы те дни и как огромна, нескончаемо-непреодолима его обида сейчас. Но на то мгновение пока они были погружены в желание, всё остальное казалось шелухой. Значение имело только одно, в это время, в этот час, в эту минуту, когда она захотела ощущать его рядом в буквальном смысле, он был с ней (всецело её).       — Зачем ты говоришь это. — Толчки заставляли то касаться его губ, чтобы слова долетели чётче, то биться спиной о стену, что было не очень приятно, ощущая как вспотевшие лопатки влипают в сырую мховую поверхность.       — Скажи, что ты никогда не пожалеешь об этом, Грейнджер. — Кусая мочку её уха. — Скажи, что ты только об этом и думала, даже не зная моего истинного я, ты хотела, чтобы тебя трахнул сосед по карцеру, воспользовался. Ты хотела доставить удовольствие нуждающемуся. — Он крепко держал её бёдра, входя в неё, и пару раз приподнял голову вверх, уклоняясь от её поцелуев. Он не хотел давать ей власти ни в чём.       Было так приятно, что она застонала, как дура, неспособная произнести ни строчки, потому что в голове стало пусто, она полностью затонула в этом мужчине, и что бы он не говорил, было для неё верным.       — Признай это. — Входя всё глубже, толчок за толчком он поцеловал её в скулу, сухо и быстро. — Немедленно…       — Да… — впивая ногти в его плечи, сквозь мятый чёрный пиджак, что он так и не позволил с себя стянуть, — да… я хотела этого… я хотела тебя… любого… даже не знакомого и чужого… — закричала она, прижимаясь губами к его плечу, кусая сыроватый материал, пропахший плесневым ароматом, который был вездесущ в этом карцере. Всё тело задрожало, кислород стал недоступным.       А потом всё закончилось. Раз, и снова холод и пустота. Как будто она одна и никого, ни единой души рядом. Грустная пустота.       — Спасибо за отвлечённое времяпрепровождение, — заговорил он наконец откуда-то сверху, в момент, когда они остались порознь. Грейнджер опустилась на пол. Всё вокруг перестало казаться реальностью.       — Время… времяпрепровождение? — недоверчиво повторила она, не уверенная, стоит ли вообще отвечать.       — Отвлекла меня от скудных мыслей. Спасла от скуки, — помедлив, он ещё добавил поганое. — Раньше было лучше, видимо, перерыв в сексе не проходит даром.       — Это не развлечение. Ты нужен мне. — глухое возражение. — Любовь — это не развлечение…       — Для любви, — раздался звук застёгивающейся ширинки, — ты слишком фригидна.       Тишина. Молекулы счастья, теплящиеся в ней после произошедшего, вышли через её рот и нос вместе с дыханием, осмотрелись вокруг и пыхнули, порождая после себя пустоту и выеденные дыры вокруг.       — Ты хоть на минуту мог задушить в себе эту злобу?       — Мог. И что из этого вышло? — Он нашёл её платье и швырнул ей в лицо, так что замком угодил прямо в бровь. Вышло больно, на это он и надеялся. — Противно, верно?       — Да, — запрокинув голову и проведя рукой по волосам, она сглотнула ком в горле, — отчасти. — Больше никаких признаний, больше он ничего от неё не услышит.       — Что же ты от меня ещё хочешь? — Ядовитый, неизменно надменный голос.       — Хочу, чтобы мы выбрались отсюда.       Это была правда, сухая и жесткая.       — Может, для этого нужно обсуждать план побега, а не трахаться? — невозмутимо, грубо, всё, чтобы уколоть.       — Не говори так…       — Тебя никто не хотел столько лет, и ты готова отдаться тому, кто поднял на тебя руку, кто оскорблял тебя? Приди к нам прошлый я, он бы разочаровался. Это жалко.       — Не надо. — Она поправила спавшую бретельку бюстгальтера. — Я знаю твоё тело вплоть до каждой родинки, я знаю твои мысли и твои страхи…       — Ты потерянная, Грейнджер… — он замолчал, взвешивая все за и против, говорить ли дальше.       Жёсткие предложения состояли не из слов, а из тишины и дыхания. Ударами кулака в грудь, раз за разом, а он всё не унимался.       — Твердишь что-то, чего я не в силах понять.       — Драко…       — Ты знаешь меня? Возможно. Но я, оказывается, тебя не знал. Нужно было кричать громче, я вообще не думал тебя трахать, просто хотел дать послушать тем придуркам сверху, насколько ты можешь быть сговорчива. И ведь у меня получилось?       Боль пронзила сначала сердце, а затем распространилась спорами по организму, побуждая желание умереть. Её руки были свободны, галстук лежал рядом, вот только сил на самоубийство у неё не хватит, ведь ответить Малфою на удар не хватило. Вырвалось лишь жалкое:       — Ты насквозь порочный, Малфой. — Шёпот униженной, подгребающей под себя платье онемевшими пальцами, девушки. Чувствуя, как колотит тело словно разрядами, она всё вторила. — Господи…       А он всё сыпал унизительные слова, которые дробью влетали в её сердце, оставаясь там навсегда.

***

      Белая бумага огромной покосившейся стопкой возвышалась перед его уставшими глазами. Перо, окунувшееся в чернила, успело высохнуть. Записывая каждое лишнее слово Грейнджер, он почему-то всегда спотыкался на их поцелуях или её теплом дыхание около своего лица. Такого нельзя было указывать на бумаге, поэтому он ласкал каждое из мгновений в своей голове, а потом часами злился на себя.       Ни один клиент, который так реагировал на полносуточное нахождение рядом с ним, так себя не вёл. Возвращаясь к ней, каждый раз он клялся себе, что бесчувственен и холоден, всё так и было, да вот только Грейнджер от этого становилась какой-то чужеродной, настоящей, доверяющей.       В первую неделю как она жила у него дома после похорон Нарциссы, у них почти не клеился диалог, она подходила к нему со спины, будто он зверь, которого необходимо перехитрить, и осторожно говорила:       — Я хочу, чтобы ты перестал винить себя. — Нежно обнимая его со спины, утыкаясь носом в воротник рубашки, так что он чувствовал её тёплые губы на своей коже.       Тогда он ничего не отвечал, за него говорили губы, руки, то как Грейнджер стонала под ним, пытаясь сдержать крики, передавая их в его рот в момент поцелуя. Ему нравилось так жить, ему нравилось, что она всегда была виновной в том, что дружила с Поттером, в том, что можно возложить груз ответственности за смерть матери ещё на чьи-то плечи. Не будь её, он бы сорвался, он бы пошёл к Волдеморту и оказался на той стороне, закопанным в могилу. Общение с Грейнджер подарило ему самое ценное - время на то, чтобы вылечить раны.       После нескольких месяцев он пытался рассказать ей, что первая их ночь, когда дом опустел и в него больше никогда не вернулась бы женщина, любившая его и Люциуса… эта была своеобразная открытка для Поттера. Ощущая под собой Гермиону, он представлял, как это ранит святого Гарри, больше ни о чём другом он и думать не посмел. Но потом был ещё один раз, следующим утром, застав её в ванной. Затем он готов был открыть дверь и вышвырнуть грязнокровку, но случился третий раз, и скоро стало невозможно врать себе. Это скорее Поттер ему отомстил, тем что не дал испробовать Грейнджер ещё в школе.       За дверью послышались приглушённые голоса и пришлось вернуться в реальность. Ему не удалось связать даже трёх предложений, только краткие подпункты ответов Грейнджер, поэтому отец останется без отчёта. Ну и чёрт с ним.       Вошедший без стука Люциус, плотно затворил за собой дверь. Драко поднял взгляд, проскользил им мимо отца и уставился на часы. Сейчас третий час ночи, и он в представлениях Грейнджер получает хорошую порцию избиений, а на самом деле, пишет отчёты, выслушивает бредни Пожирателей, ищущих его снисхождения, и ждёт отца, который за пять минут должен вывернуть его кости, а перед этим поесть мозги.       — Чего тебе? — Швырнув перо и откинувшись на спинку стула, он удостоил отца внимательным взглядом.       — Не делай глупостей, Драко. — Сев на диван в углу комнаты, так чтобы иметь как можно лучший обзор на сына, он продолжил. — Она же просто женщина, найдёшь себе другую.       Этот мерзопакостный взгляд, как будто, Люциус понимает своего сына. Да ни черта он не может понять. Захотелось выплеснуть чернила ему в лицо.       — Когда ты потерял мать, — испуганный взгляд отца не затронул в нём ни одной душевной струны, — ты себя утешал этим же? — Встав из-за стола, он прошёлся к дверям и запер их. — Верно?       — Нет. Как ты можешь…       — Ты врёшь! — Крик и быстрый разворот в его сторону. — Ты всегда мне врёшь!       Люциус даже вздрогнул, а когда сын оказался в двух шагах от дивана, мужчина невольно потянулся рукой к карману, где покоилась волшебная палочка.       — Её кровь слишком нечиста для тебя.       — Её кровь, текущая под её белой кожей, это моя кровь…       — Не говори глупостей.       — Она вся моя. — Сев на диван рядом с отцом, он чувствовал его взгляд на себе. — Эта женщина только моя! И если мне придётся избавиться от неё, этого никто не сделает. Это будет дело лишь моих рук.       — Прекрасно, мне так даже проще.       — Я убиваю себя этим, отец, я убиваю единственное существо на земле, которое напоминает тебе о матери — себя! Ты доволен?! — он так кричал, что слюни попали на лицо отца.       — Да! Ты это хочешь услышать? Да я доволен, что не могу видеть перед собой часть её, потому что это невыносимо, слышишь? Я готов выколоть себе глаза, потому что больше никогда, слышишь, никогда не хочу видеть хоть что-то, связанное с ней. Что ты смотришь на меня? Что ты так смотришь?! Да, это эгоистично! Да я эгоист, Драко! Но я так больше не могу…       И если бы он мог испытывать сочувствие к отцу, то самое время. На смену гневу пришла лишь жалость, но это не одно и то же. Люциус всегда выбирал себя и на этот раз не стал изменять своим убеждениям. В этом вся его любовь. А любовь к Нарциссе была, отрицать это глупо. Она сама выбрала себе такого мужчину, а теперь поплатилась за это, оставив сына в его жалких руках.       — Я не могу вычеркнуть из своей головы тех, кого хоть когда-то любил, я не ты…       В этот момент Люциус захотел послужить сыну примером, сказать что-то, что обычно в таких случаях говорят истинные родители, но вот проблема, он не умел этого делать. Ему стало даже немного стыдно, а потом паршиво. Гадко осознавать, что твой сын гораздо лучше тебя, гораздо более стойкий, смелый, живой. Он всегда старался не замечать этого, теперь же его захватила ненависть к отпрыску.       — Либо наша жизнь, либо её жизнь. — Он поднялся с дивана и повернулся к сыну спиной.       Голова Драко раскалывается. Всё ноет и ноет. Жгучая боль зарождается в месте былого удара, затылок горит, а ощущение неуловимо поднимается к макушке, охватывает виски, пульсирует и разрастается.       — Когда же это все закончится, отец? — Оперевшись локтями о колени, он обхватывает ладонями голову. Хотелось обращаться к нему, Люциус, но пришлось пожалеть свои и без того в ужасном состоянии нервы, иначе Малфой-старший начал бы орать на него.