6:0 в твою пользу, Малфой

***

      — Почему… почему в твоей жизни со мной постоянно происходят отвратительные вещи?       Вопрос застал врасплох, заданный откровенно не вовремя, когда за ним через пару минут придут. Времени на оскорбление не было, слова проникли в самое сердце, поднимаясь морозной волной, покрывая инеем каждый орган, каждый сосуд с кровью, достигли головного мозга, как тромб, готовый разорваться в любую секунду. Этот вопрос заставил оправдаться, прежде всего, перед самим собой, а то что у Грейнджер навернулись слёзы на глаза, было второстепенным, слава богу, он этого не видел.       Все остатки дней до этой злосчастной встречи Малфой работал как проклятый, двадцать четыре часа в сутки, даже во сне, даже когда пил и ел в голове вращались тысячи мыслей, всё что угодно лишь бы эти кометы в черепе не столкнулись с чередой чёрных воспоминаний. Случались и выходные, в такие дни он готов был взвыть. Мнимое спокойствие, натренированное работой, стало очень хрупким в результате безделья и алкоголя, выпитого больше положенного и прямо с утра, выйдя из душа и ничего не съев. Редкая возможность, что алкоголь поможет, но стоило попытаться. Он ценил время, когда мог отключить мозги и любоваться пустотой в мыслях.       С тех пор как пришлось распрощаться с последней из своих соседок по кровати, сердце вновь начало разъедать незатухающим чувством, доставляющим незримую боль. Эти сволочные, гнусные воспоминания скользили по венам, хозяйничая с его телом, как ртуть в кулаке, ускользая от его попыток остановить это. Тоска, как чёрный пакет на голову, без возможности освободиться, убивала и убивала, бесшумно смеясь.       Первые несколько часов, когда приходя домой, стягивая с себя одежду и ложась в постель, он ещё мог контролировать себя, стараясь подавить любую попытку мозга накидать депрессивного дерьма в его сны и реальность, но тишина добивала. Инертная оболочка, оставшаяся вместо него, вставала с кровати, принимала утренний душ в районе трёх часов ночи, и толкала в пропасть на растерзание. Спасение, казалось, находится за несколько сотен километров от него, там, где прячется Грейнджер. Та, что как плесень, покрыла всё его тело и каждый орган, лишая ярких красок, впитывая в себя все силы, уничтожая желания жить. Плесень ядовита? Ежесекундно в его организм поступала отрава, проникающая в голову: бледная кожа Грейнджер, запах её тела, карие глаза, редкая улыбка…       Постепенно все воспоминания утрачивали яркость, но избавиться от них до конца ему не удавалось, как ни старайся. От постоянной работы, отсутствия спокойного сна и алкоголя, всё становилось нечётким, всё кроме её образа в голове. Тратя свой выходной на бездумное лежание дома на смятых простынях в полной темноте, отгородившись от окружающих плотно закрытыми шторами и дверью.       Если удавалось заснуть, это были самые жуткие минуты в жизни. Сны его разжились кровавыми лицами, истерзанными людьми и ею, вечно в чёрных очках и платке, покупающую газету. Он бежит за ней (уже в тысячный раз, декорации такие знакомые, что тошнит), пытается догнать, а она всё ускользает. Темнота, солнца нет, луны тоже. Он ищет палочку, но в кармане пусто. Тогда появляются попытки прокричать её имя, а она не слышит или делает вид, что не слышит.       Пустой город, однако сложно дышать, не хватает пространства вокруг. Затем он, потеряв все надежды догнать цель, останавливается, упирается ладонями в колени, наклонившись и пытаясь отдышаться, видит её ноги в чёрных капроновых колготках, но без обуви. Красивые ступни стёрты в кровь, выступающую поверх нейлона. Выпрямившись и встретившись взглядом с чёрными, непроницаемыми очками, он пытается что-то сказать. Голос покидает гортань, дыхание всё не восстанавливается.       — Ты, случайно, не это ищешь? — Тонкая рука с искромсанным запястьем протягивает ему газету.       — Я… — Он хочет сказать что-то ещё, а изо рта вылетает лишь облачко пара, вокруг стало как-то холодно.       Медленно развернув газету, он пробегается по тексту первой страницы взглядом и непонимающе смотрит на девушку, потом опять утыкаясь в текст. Внутри что-то надрывается и лопается, быть может, сердце, но тогда почему он не упал прямо здесь навзничь у её ног?       — Нет… Нет… Ты же здесь.       — Нет, Драко. — Она тянет к нему свои руки, но он отступает, непонятно откуда за спиной оказывается бетонная стена. — Почему ты убегаешь от меня…       — Не может быть… — Он комкает газету и кидает ей в лицо, она даже не уворачивается, будто ничего не чувствует.       — Это все из-за тебя, это потому что ты не отыскал меня. Не забрал, не защитил…       Её пальцы, тянущиеся к нему, начинают разваливаться размельчённой плотью, как если бы она засунула руки в мясорубку, кровь сочится на асфальт, он медленно переводит взгляд с рук на землю, в то место, куда течёт грязнокровная отрава красного цвета, и видит, как она разъедает газету, всё до единого слова, кроме:

Список мёртвых на сегодня: Гермиона Джин Грейнджер.

      Голова кружится, испарина на лбу, глаза плотно закрыты. Открыв сначала один, затем другой, оказываясь посреди темноты. Спасительной надо сказать мгле, укрывавшей от внешнего мира. Его руки сжаты в кулаки, сильно, пальцы почти онемели. Она стоит рядом, по левую руку, и выжидающе смотрит, это чувствуется, плечо буквально готово загореться. Как она это делает? Чёртова сука, снова залезла в его голову и встряхнула то, чего не имела права касаться.       — Отойди от меня.       — Почему?       Ему хотелось убить её, но он лишь прошёлся по карцеру, глубоко вздохнув, стараясь успокоиться.       — Потому что ты порождаешь во мне навязчивую идею о мести, самую чёрную, низменную, отвратительно желанную. То, что раньше бы вызвало во мне тошноту и омерзение, чувство нереальности, всё это заставляет меня ненавидеть не только тебя, не только наше прошлое, но и себя.       Дверь открылась, он развернулся к свету, избегая обмена взглядами, и без грозных выкриков сверху поднялся по лестнице, ни разу не обернувшись.

***

      — Твои дружки наверняка ненавидят меня теперь ещё сильнее?       Прижавшись лопатками к стене, опустив голову, он рисует на невидимом полу невидимым носком ботинка невидимый лабиринт. Головная боль, не покидающая ни на мгновение, ослабла, сменяясь головокружительной усталостью.       — С чего ты взял? — Встав по левую сторону от него, облокотившись плечом о стену, действуя на нервы, она комкает влажный платок в руках.       — Я же размозжил Поттеру все кости на лице, — он говорил осторожно, лаская каждое слово, ему определённо доставляло удовольствие то воспоминание. — Они от этого прониклись ко мне симпатией? Я польщен. Ебанутость в вашей крови меня привлекает.       — Прекрати. Полумна постоянно говорила со мной о тебе.       — Полоумная. — Медленно скользя пальцами по стене, он натыкается на её руку и указательным пальцем выводит слово «дура». — Твоя подружка запала на меня? Не удивлён. Она всё ещё живёт со своим папочкой и пишет никому не нужные статьи в никому не нужную газетёнку?       — Ты тоже жил с отцом, Малфой, — скептически заметила Грейнджер, прижав ту самую руку с, казалось, высеченным оскорблением к своим потрескавшимся губам.       — Ну тут попахивает инцестом. Я же предпочитаю спать с женщинами. Кретинками редкостными, которым заехали по голове бетонной плитой, но женщинами. — Подтекст был так откровенен, что только больная его не поймёт. Параллель между плитой и её головой была подчёркнута прекрасной, убивающе мерзкой интонацией.       — Придурок.       — Я придурок?! Вспомни, что она подарила тебе на Новый год. — Он помолчал, дожидаясь ответа, развернулся к ней лицом, также подпирая плечом стену. — Пособие по борьбе с тёмными магами. По-твоему, что она хотела этим сказать? Что я больной убийца, от которого необходимо защититься? Вроде: прекрасно Грейнджер, у тебя появился парень впервые за всю твою никчёмную, неудачную, бессмысленную жизнь. Он классный, возможно, неплох в постели и любит тебя, но на всякий случай, вдруг тебе понадобиться убить его, пока он чистит зубы в ванной, повернувшись к тебе спиной. — Малфой пытался отдышаться от столь длинного крикливого монолога, поэтому помолчав немного, добавил. — Это, по-твоему, нормально?       — Ты ещё не подавился?       — Чем?       — Ядом.       — Он у меня довольно приятный на вкус.       — Откуда мне знать, я думала, там что-то от нефти и топлёного гуталина. Глоток, и смерть.       — Не надейся. Ты же часто пробовала его. — Гнойная примесь в его словах констатировала правду.       — Вспомни тот день, когда я решила нарушить наш замкнутый образ жизни. Вспомни, как ты повёл себя. И если ты не прекратишь издеваться сейчас надо мной, я найду тысячу причин, почему любая другая не вдарила тебе статуэткой по голове ещё раньше.       Грейнджер любила промывать мозги, иногда даже, он думал, что ей самое место работать с ним наперегонки, кто быстрее сведёт жертву с ума.       — Отвали. — Он не ожидал такого, ему противны любые воспоминания, а за время нахождения с ней они были всё чаще и чаще, но ранее удавалось абстрагироваться от прошлого. Сейчас оно било по голове сильнее самой Грейнджер.       — Вспомни! — Она обхватила его руку пальцами и встала с ним рядом, словно они сейчас перешагнут грань времени, падая в бездну.

***

      Кухня. Двое. Ужин к Рождеству.       — Я пригласила к нам Полумну.       Столкнувшись взглядом с её большими печальными глазами, которые, казалось, пытаются пробраться в его мысли, он почувствовал себя некомфортно. Напряжение и тысяча параной захватили в объятия.       — Что? — Его спина заметно напряглась, он стоял вполоборота и размешивал ложкой чай, что не желал остывать. — Кого ты пригласила? — Он облизнул ложку и, положив её на столешницу, взглянул на Грейнджер.       Белая, идеально отглаженная рубашка сидела на нём так хорошо, что Грейнджер даже не могла понять, как в своих посредственных платьях может нравиться такому человеку. Надень на него хоть мешок, он будет прекрасным, надень мешок на неё, её никто не заметит.       — Полумну… — Кажется, он готов был откусить себе палец, который облизывал, пока замарался в соусе, пробуя на вкус кулинарные потуги Грейнджер. — Прости, я и Забини написала, я не могу больше тут одна…       — Ты не одна. Ты со мной.       И тут он выплеснул содержимое чашки в раковину, чай оказался каким-то отвратительным. Зачем на протяжении пяти минут он заставлял себя пить эту гадость, ненавидя глоток за глотком?       — Мы оба прекрасно понимаем, о чём я…       Это была шаткая тема, она старалась как можно меньше затрагивать вопрос о своей свободе. Кромсая острым ножом зелень, Гермиона уставилась на деревянную доску, игнорируя психоз Малфоя.       — Драко, ты не можешь удерживать меня вечно, я не хочу убегать от тебя.       — Я и не удерживаю… — неправдоподобно, скорее огорчительно лживо.       — Я вижу.       — Что ты видишь?! — таким тоном можно убить. Вспыльчивость возбуждала в нём желание заткнуть глупой девчонке рот. — Чёрт возьми!       — Не ори на меня! — Она швырнула доску через стол. Драко успел отскочить сторону, иначе его идеально белая рубашка покрылась бы зелёными пятнами.       — Шизофреничка! — Жёсткими пальцами обхватив кружку, оба могли поклясться, что сейчас фарфоровый сосуд улетит Грейнджер в голову, но Малфой сделал медленный огромный вдох, так что лёгкие могли разорваться, и поставил предмет на прежнее место. — Не смей перечить мне в моём доме.       — В твоём доме?! А я тогда, по-твоему, тут кто, предмет интерьера? — Её щёки вспыхнули, ещё никогда она не позволяла себе повышать в этом доме голоса. — Бесправный шкаф?       — Я не говорил этого…       Правда ведь, она эпилептическая, как если глотать колючую проволоку, неприятно и невозможно. Слушать ничего не хотелось. Зачем она тут стоит? Почему бы ей не убраться вон.       — Когда сюда приходят твои друзья, хотя подожди, они тоже почти не приходят. Разве что воображаемые. — Она вытерла руки о салфетку, мерзопакостность в её голосе приводила к унынию. — Они пялятся на меня, будто я прокажённая, пытаются пошло шутить, подкатить свои чёртовы яйца ко мне! Я терплю. Я всё терплю, слышишь? А когда придёт кто-то ко мне… это, чёрт побери, так ужасающе, что бедный Малфой не может выдержать!       — Они не подкатывают к тебе, — звучало неубедительно. Драко постукивал пальцами по столу, и эта мелодия гремела более чему устрашающе.       — Не подкатывают? Хорошо. В следующий раз я пересплю с кем-нибудь из них, чтобы ты, наконец, заметил. Где бы это сделать? М-м? На твоей кровати или, — она спихнула тарелки со стола, старательно разгладив скатерть, — прямо на этом столе?!       Это было последней ложкой его терпения, медленно, шаг за шагом она разъедала оставшееся благоразумие. Не думая, как это вообще будет выглядеть, он зашагал в её сторону и, подавляя желание ударить, крепко схватил. Пусть у неё останутся синяки, но это гораздо лучше, чем терпеть подобное унижение в стенах собственного дома. Приподняв, лишив возможности устоять на ногах, обхватил её колени и талию, словно она ничего не весит. Она пыталась укусить его, била руками по спине, лицу, даже собралась вырвать клок волос, что оказалось самым болезненным. Всё это время он держал Грейнджер так крепко, что успел вынести её за кухонную дверь и швырнуть со всей силы на ковёр в гостиной, так что она упала, задев ногами кресло, повиновенно рухнувшее набок.       Не успев ничего сказать, он вернулся на кухню и захлопнул дверь, стекло на которой чуть не разлетелось вдребезги, но всё же устояло. Схватив волшебную палочку, оставленную Грейнджер на столе, он крикнул:       — Пэк. — И щеколда на двери угрожающе клацнула.       Получай. Маленькая шантажистка.       Он задался вопросом, почему не сделал это раньше, выслушивая грязь. Взглянув на прозрачное стекло, наблюдая за тем, как девушка лежит на полу, его губ коснулась неуместная улыбка, вскоре сменившаяся неуверенностью, не повредила ли она себе чего-нибудь. Внезапно Грейнджер подняла голову, и её губы отчётливо и беззвучно произнесли «придурок». Ему даже показалась, что он слышит голос.       Развернувшись и роясь в ящиках в поисках растворимого кофе, он провёл минут пять, занятый обыденным желанием выпить чего-то мерзко-горячего. Заварив себе напиток, он нехотя вернулся к дверям, наблюдая стоящую за ними Грейнджер. Ярость её не сменилась на милость. В гостиной книги были разброшены, а некоторые из них выборочно кинуты в растопленный камин, причём половина этого добра была её собственностью, что ошарашило Малфоя. Перевёрнутое кресло гармонично смотрелось на фоне разбросанных вещей, разбитого газетного столика и сломанного торшера.       Заметив удивлённый взгляд в спину, она угрожающе развернулась и направилась к дверям, пытаясь обнаружить в кармане волшебную палочку и, покраснев от гнева, наблюдая, как Малфой двумя кончиками пальцев, приподнял её палочку в руках, самовольно махая ею, как маятником, загорелась ещё сильнее. Затем в бешенстве она забарабанила ладонью по стеклу и даже попыталась пнуть дверь ногой, но, похоже, лишь навредила своей лодыжке.       — Немедленно открой! — кричала она, но Драко наложил заглушающее заклинание, довольствуясь блаженной тишиной.       Силы начали покидать её. Она безвольно опустилась на колени, понурив голову, становясь беззащитной и подавленной. Отчаяние передалось ему, стерев самодовольство с его лица.       — Что с тобой происходит? — произнёс Малфой, и она подняла голову, он точно был уверен, что сквозь дверь ничего не слышно, но Грейнджер будто услышала. Встретившись с её глазами, он прочёл в них испуг вперемешку с нежностью, вскоре сменившиеся обидой.       Не оборачиваясь, чтобы не прерывать контакта с взглядом он пытался найти рукой позади себя стул и со второй попытки притянул его к себе, сев напротив двери. Смотря ей в глаза и пытаясь проникнуть в мысли, понять, откуда такие срывы, неужели он настолько слеп и не замечал, как тяжело с ним жить? Красивые широкие брови нахмурились, губы её задрожали то ли от желания разрыдаться, то ли от боли, быть может, он её неудачно кинул на пол. Хотя говорить об удаче, когда швыряешь собственную девушку, вообще дерьмово.       Привстав со стула и стараясь осмотреть её тело, он отшатнулся, увидев, как пол вокруг неё заляпан кровавыми отпечатками чётко выведенных пальцев, ладони и линий на руке. У неё по-прежнему был нож. Пока он оттаскивал её с кухни, она вцепилась в это чёртово лезвие, а он даже не заметил.       Моментально сняв заклинание, он дёрнул за ручку двери, но она ухватилась с противоположной стороны, не давая ей открыться.       Что ты делаешь? Спокойно, без доли агрессии спросил он одним взглядом.       Поднеся окровавленную руку к стеклу, она вывела своё имя и трижды перечеркнула его. Потом, обхватив руку и открыв дверь, отступила. Что это могло значить? Спросить он не решался до сих пор.       — Зачем? — единственное, что получилось сказать, войдя в зал, споткнувшись о куски стекла и налетев на неё.       — Драко…       Он схватил её руку, пытаясь понять, насколько сильной была травма, готовясь в любой момент излечить её.       — Грейнджер, ты чокнутая?       Девушка выдернула руку, красивое лицо стало бледным как мел, взгляд скользил по лицу Малфоя. Что ему сделать? Попросить прощения? Утешить? Он не способен на такое. В конце концов, это она устроила весь этот цирк, он всего на всего хочет, чтобы в их жизни не было больше никого.       — Если ты ещё раз так поступишь, можешь искромсать себя всеми острыми предметами в доме, будешь истекать кровью за порогом дома, — намеренная холодность в его тоне заставила её оскорбиться.

***

      Тело охватил озноб. Воспоминания такие чёткие, что вполне осязаемы. Желание оторвать куски разной формы, кровоточащие и слизкие, затолкать в карманы и больше никогда не чувствовать этого.       — Ты была чокнутой, — прошептал он. — Спасибо, что напомнила.       — Ты был невыносимым снобом, ханжой и замкнутым параноиком.       — А как ты раньше об этом не знала? Божественное откровение? — На время у него пропал чудесный дар оскорбления. — Я мизантроп, социопат, двинутый Пожиратель смерти, сеющий вокруг грязные сгустки черни. Что ты спала-то с ним?       — Я не…       — Ах да. Это было так давно. — Он закатил глаза. — А секс был так скуден и однообразен.       — Сволочь.       — Хочешь проверить? — Ноги подкашивались, он слишком долго стоял, предпочитая обычно лежать, иначе тело быстро ослабевало. — Твоя любимая поза в сексе?       — Иди, знаешь куда…       — Ах да, я и забыл. — Опустившись на пол, он наклонил голову на своё плечо, включись свет, и можно подумать, что шея свёрнута. — Миссионерская, наискучнейшая.       — Придурок.       — Теперь я понимаю, почему отец не скучает по матери. Вы все сплошное однообразие. — Он так не думал, но всё, чтобы доставить боль Грейнджер прямо по адресу в уровень сердца.       — Твой отец не такой.       — Вы стали с ним тайными друзьями? — Впервые за вечер он улыбнулся. — Он упивается своей свободой.       — Весь его кабинет был в её фотографиях, разве это не говорит о…       — Ты заходила в его кабинет? — Тут Малфоя передёрнуло, даже он не смел войти в то крыло дома.       — Я…       — Грейнджер, ты заходила в то место, где тебе могли срубить голову? — Весёлость в его голосе сбила их обоих с толку.       — Он бы не посмел…       — Почему?       — Потому что знал, как ты ко мне относишься.       — Думаешь, ему не наплевать на нас, Грейнджер?       Слово «нас» застучало в висках, он поднял голову и, щурясь, проклял темноту.       — Я бы так не сказала…       — Иногда мне кажется, мы все недалеко ушли от приверженности Волдеморта. Все мы звери, Грейнджер. И если ты думаешь, что под костюмами и за серыми глазами не скрываются кровожадные убийцы, готовые перегрызть глотки каждому, кто встанет на их пути, то ты живёшь в нереальном мире. Все, включая тебя, способны на убийство и…       — Нет.       — …и наслаждение от жестокости. Не перебивай меня.       — У меня не было наслаждения. Все мои дни оказались сущим кошмаром! И если ты думаешь, что я быстро сдамся Пожирателям, это всё обман. Я сильнее, чем ты думаешь… — Она начала задыхаться, опускаясь на пол.       — Ты сдашься, Грейнджер. — Наступая на неё, он буквально нутром чувствовал, как подавляет, разрушает спокойствие, пробивает молотком её стеклянный панцирь, который даёт всё новые и новые трещины.       — Нет. — Приложив усилие, она подняла голову, всматриваясь в темноту, ища очертания его лица, разглядеть которые была не в силах. — Я жила в таком аду без тебя, теперь эти пытки, этот карцер — ничто.       Он не нашёл, что ответить…

***

      Отключившись неизвестно сколько часов назад и провалявшись на полу, он почувствовал, как кто-то прикоснулся смоченным платком к его лицу и лаконично спросил:       — Это что сейчас происходит? — Ничего не ответив, обладательница тонких, холодных, как у покойницы пальцев провела по контуру его губ, скользя по влажной коже, доставляя успокоение прямиком в его сердце. — Заботливо. Слишком заботливо для человека, которого я похитил.       — Ты о чём? — Наслаждаясь его беззащитностью, вызванной слабостью и нежеланием повышать на неё голос, она хотела продлить этот момент как можно на дольше.       — Когда я был у твоих родителей, — руки Грейнджер остановились, она сжала платок, так что ему на лицо упало пару капель воды, — не помню точно, переоделся я тогда или заявился к ним в кровавой рубашке. Они меня встретили, как твоего похитителя.       — Я не…       Он перехватил её пальцы и отстранил руки от лица, нежность не клеилась к этому разговору.       — Почему ты ничего им обо мне не говорила?       Ощутив, как его пальцы обхватили её локоть, и к собственному ужасу, прочувствовав всю злость, кроющуюся в этом вынужденном прикосновении, она раскрыла было рот, но слова всё не приходили.       — Потому что не было подходящего случая, — выдавила она из себя, обрывая неловкое молчание и дёргая рукой. Он немедленно отдёрнул руку, словно не смог уследить за своими пальцами.       — А может потому, что ты стеснялась меня? Вот чёрт. Грейнджер стеснялась Малфоя, не наоборот ли должно быть?       Это её задело, но она стерпела, она всегда терпела его хамство. Привычка.       — Они знали, что я живу у тебя…       — Тебе не кажется, что для них этого недостаточно? Даже мой отец знал тебя… Думаешь, мне легко было его уломать на принятие в мою жизнь грязнокровки?       — А ты не думал, нужно ли было мне это?       — Могла бы хоть рассказать им, что живёшь у меня добровольно. Ты не видела глаза своей матери, когда я вошёл в ваш дом. Мне кажется, ещё минута, и она бы вызвала полицию. Я что, настолько ужасен для вашей семейки?       — Нет. Я просто не хотела…       — Ты струсила. Как и всегда.       — Мама мне ничего не рассказывала…       — Знаешь, вы с ней похожи. Обе друг другу лжёте. Причём объект лжи, — он привстал и вырвал платок из её рук, — я.       — Что ты… — она поднялась на ноги и прошлась по карцеру, пропуская пальцы сквозь спутанные пряди волос, — что ты ей рассказал про нас, про себя?..       — Я сказал, что мы вместе уже больше года, и представляешь каково было моё удивление, когда она заявила, что ничего подобного не знает.       — И… — Зная Малфоя, она могла представить, как это его злило тогда и злит, видимо, до сих пор. А если он злится на неё — значит ещё не все потеряно, это лучше, чем ничего.       — После долгого недопонимания пришёл твой отец, кажется, он приходит в семь вечера? Я это изучил, когда следил за домом. Увидев мага на своём пороге, ты бы видела его лицо… Чего ты им понарассказывала про нас? Что мы вырываем позвоночник, а потом съедаем печень?       — Драко.       — Не называй меня так. — Он встал за её спиной и притих, прислушиваясь, как змея, готовящаяся к броску. — Рассказал им, что ты добровольно жила со мной, трахалась со мной и, возможно, променяла их на жизнь с Пожирателем смерти. Представляешь их удивление от правды?       — Да как ты… — Она вспыхнула злобой, после этого ей приходилось быть пару раз у родителей, и они ничего не сказали.       — Но потом я всё исправил. — Он поймал её, обхватив одной рукой за талию, грубо и без предупреждения. — Сказал, что ты всеобщая раскладушка, подосланная для меня великим Поттером и забранная обратно. Лежать на тебе было более чем комфортно, но, видимо, срок службы истёк. Я думал, твой отец меня ударит, но он стал белее твоей матери, мне даже захотелось проверить, не высосал ли кто-то его кровь.       Ей бы вырваться и думать, как уничтожить человека, прикасавшегося к ней. Но она зачем-то нашла вторую его руку и приложила к своему животу, позволяя обнять себя, крепко, касаясь спиной, пуговиц его рубашки, чувствуя биение, несмотря ни на что живого слизеринского сердца. Подними он руки выше, коснись её шеи да сверни, так чтобы лишить возможности разговаривать, да и жизни тоже. Только это подарило ей чувство извращённой, неоправданной доверенности, прильнуть к тому, что может уничтожить. Непередаваемое ощущение.       — Я бы не хотела вас знакомить, никогда, — повернув к нему лицо вполоборота прошептала она, — потому что они бы не одобрили мой выбор.       — Значит, он был? — Касаясь губами её виска. — Этот выбор? Не думаю, Грейнджер. Выбор был лишь однажды, в прихожей. Каблуками по крови. Вот твой выбор.       — Нет. Мой выбор…       — Ты не доверяешь мне?       — Всецело доверяю.       — Нет. Ты врёшь.       — Я доверяю тебе, Драко. Я доверяю тебе себя.       — Нет.       — Ты…       Он не хотел слушать, поэтому перебил, находя в темноте её руку:       — Где твои друзья? Быть может, они помогут нам сбежать? Скажи мне это. Докажи, что способна быть со мной откровенной.       — Они, — медленно развернувшись к нему лицом, колеблясь не больше секунды, — они живут напротив того магазина с книгами, где ты искал для меня маггловский роман, где…       — В центре Лондона? Они среди магглов? В сером тридцатиэтажном унылом здании? — Его голос был возбуждённым, но с какой нездоровой радостью он произнёс это, её хватило удивление.       — Да…       Он отпустил её руку и отошёл в непроницаемую тьму, забирая с собой её откровение, её ошибку, лишившую жизни сразу нескольких близких людей.       Полярные чувства ужаса от того, что в его власти находится жизнь людей, знакомых с детства, и ликование, подпитываемое исходом ставки. Жизнь отца, а главное, его жизнь станет принадлежать только ему и больше никому. Оставалось лишь одно, какую роль в этом сыграет Грейнджер, биение сердца которой теперь ничего не стоит.       Сжимая и разжимая пальцы, недавно касающиеся некогда любимых рук, становились онемевшей помехой. Оцепенение от кончиков до локтя, впитывая отчаяние.