6:0 в твою пользу, Малфой

***

      Январь — паршивый месяц. Начало года, начало новой жизни и новых возможностей. Люди ставят себе цель и идут к ней навстречу, сметая всё на своём пути. Он бы смёл, он бы изничтожил всех в щепки, да цели нет. Кабинет, стол, стул, книжные полки, заставленные папками с уже мёртвыми обитателями имён на страницах. Запах пыли выедает ноздри. Тело начисто вымытое, а ощущение, что от и до заляпано кровью. Окна плотно закрыты, никакого света или намёка на присутствие внешнего мира.       Зеркало, покрывшееся от старости чёрными пятнами и несмываемым налётом. Подойти к нему вплотную, так, что от дыхания поверхность запотевает. Надо же, живой ещё, какая жалость. Длинными пальцами по отражению своего лица, такому неприступно холодному, даже странно. Какого черта он умеет чувствовать, если внешне мёртв?       — Выглядишь так, как будто тебя только что достали из могилы и забыли отряхнуть землю.       Голос в спину, скрип половиц, быстрые шаги. Отведя глаза от своих зрачков, расширенных и пульсирующих усталостью, замечая второе отражение в зеркале, абсолютно противоположное, полное жизни и готовности к разговору.       — Ты обладаешь недюжинным талантом доводить меня. — Вымученная улыбка, не поворачиваясь, только теперь он заметил, что по-прежнему пальцы прижаты к зеркалу, словно вклеены, и убирать их не хотелось.       — Есть у кого учиться.       Только что Забини был у матери, а сказав, куда именно ему следует идти после, услышал устрашающее: «Мне так жаль этого бедного мальчика. Он, наверное, сильно страдает». Страдает. Засело в голове. Всегда друг для него был сильным, стойким к любым тяготам судьбы, и понимание, что каменное сердце Малфоя имеет способность сокрушаться от навалившихся проблем, доставило Забини неминуемое разочарование. Приходилось не замечать или стараться не замечать. Но сейчас, вглядываясь в посеревшее отражение, его окутал страх.       — Я узнал всё, — заговорил Малфой, повернувшись так резко, что мулат отшатнулся.       — Всё? Это мироустройство вселенной? — Неуверенная улыбка, вынужденное желание создать непринуждённую атмосферу. — Или то, что необходимо говорить понятно для всех остальных, а не только для своей воспалённой головы?       — Не уверен, что я должен это говорить.       Ловким движением Драко снял с себя пиджак и накинул на зеркало, поклявшись больше не смотреть в него. Иначе слишком жутко видеть там другого человека.       — Тогда и не…       — Грейнджер мне рассказала всё.       Мулат мог поклясться, даже двигаться другу было тяжело, казалось, на него высыпали целый контейнер с ответственностью. Плечи его были сгорблены, будто он взвалил на себя непосильный груз.       — И?       — Если я поделюсь с тобой, то кого пошлют подчищать грязь? Тебя, меня или отца?       Забини посмотрел на него, оторвав взгляд от чёрного пиджака:       — Чтобы Волдеморт послал куда-нибудь Люциуса, кроме как к чёрту, неуверен.       Обменявшись понимающим взглядом, оба невольно улыбнулись.       — Вот и я о том же.       — Говори.       — Помнишь, когда-то тебе приходилось общаться с Лавгуд.       Забини окаменел, улыбка его стёрлась с лица.       — Допустим, — ответил он более напряжённо, не сумев совладать с эмоцией.       — Мне всегда казалось, что она тебе…       — Казалось, — перебил его Забини и серьёзно взглянул ему в глаза. — Ничего не было.       Увидев фотографии всех друзей Поттера на столе, а среди них и Полумну, его взгляд стал испуганным, словно всё светлое в нём подавили. Его чувство было настолько очевидным, что Малфой предпочёл отвернуться.       — Потому что ты не хотел, — пройдя за стол и вцепившись пальцами в обивку кресла, — или потому, что она не дала?       — Знаешь, каким дерьмом ты иногда бываешь?       — Иногда? — Он вопросительно поднял брови.       — Всегда.       Забини медленно прошёлся по кабинету, заняв самое выигрышное для обзора место у задвинутого шторками окна. Мягко взяв одну из них за край, он взглянул на панораму вечернего города. Таким же он был, когда…

***

      Малфой в кровавой рубашке, разбросанные по всей квартире вещи Грейнджер. Видимо, парень мстил всему, чего когда-либо касались её руки. Мулат не решался задавать вопросов, добрую четверть часа прождав, когда же наконец явится Полумна. Ему не приходилось рассчитывать на благоразумие и помощь женщин, но стоило попробовать.       Разговор тянулся утомительно долго, Блейз не сводил глаз с Полумны в тонком ситцевом платье. Одеваться по погоде было явно ей не даровано. Бледную кожу покрывали мурашки, почему-то захотелось снять свой пиджак и накинуть ей на плечи, а ещё лучше, прижать и согреть. Глупости.       — Если я всё верно понял из твоего мата через каждое второе слово, — заключил Забини, — к тебе в гости заглянул Поттер. Хотя выбор его я разделяю с трудом, но, видимо, у парня не все дома. Поскольку ты по жизни самый гостеприимный и адекватный, ты ни минуты не раздумывая начал бить его по морде. В то время пока Грейнджер наблюдала за этим своими, как ты выразился, «блядскими ничтожно-карими глазами». Ей это шоу понравилось, и в качестве неоценимой благодарности она заехала тебе «ёбаной хуйнёй, подаренной не менее ёбаным отцом», именуемой в простонародье статуэткой. В то время пока она раскраивала тебе череп, ты находился в прострации. Затем она станцевала каблуками, возможно в обнимку с Поттером, по твоим развалившимся мозгам и исчезла. Мы всё верно поняли?       — Забей, я так и думал, что вы полностью «на моей» стороне.       — Всего один вопрос, Драко, — убийственно спокойным тоном встряла Полумна. — Зачем сюда пришёл Гарри?       — Всего один вопрос, Драко, — передразнил Забини и почувствовал на себе долгожданный взгляд девушки. — Вы с Грейнджер принимаете что-то запрещённое?       — Хватит! — взмолилась Полумна.       Малфой даже вздрогнул, обеспокоенно взглянув на них обоих.       — Может быть, хватит ненавидеть Поттера за то, что его просто зовут Поттер?       — Быть может, вы поможете мне её найти? — прошипел он.       Слова были обращены скорее к Полумне. С того вечера ни Малфой, ни Забини больше не видели светловолосую девушку, так обеспокоенную состоянием первого и так неловко поглядывающую на второго.       Не то чтобы Блейз не хотел её видеть, но самоубеждение — сильная вещь. Спустя год он нашёл ей замену — противоположность. Тогда Драко подшучивал над ним, но оба они оказались отрешёнными, без возможности обрести хоть сколько-нибудь счастливые отношения. Когда Малфой лишился Грейнджер, Забини лишился того, чем никогда не обладал.

***

      Зайдя в карцер, он прислушивался к стороннему движению, но вскоре наткнулся на спящую Грейнджер. Сердце бешено стучалось, возможно, он последний раз возвращается к ней, скоро будет не к кому спускаться, скоро придётся уйти отсюда, навсегда.       Бесшумно Малфой улёгся рядом, не касаясь и даже не повернувшись к ней лицом. Затылок холодил влажный пол, грудь равномерно вздымалась от дыхания, с третьей попытки удалось заставить себя закрыть глаза. Хотелось коснуться её щеки, но страх, что знакомое исхудалое лицо рассыпется как очередная иллюзия, останавливал. Сейчас она беззащитна и нежна, всё как он любит. Любил.       Отец тоже предпочитал беззащитных и подавляемых. Такое сходство раздражало. Один из десятка раз, когда мать плакала, Драко запомнил сильнее всего. Перед самой смертью, когда дух приговоренности уже навис над их домом. Нарцисса бросила Люциусу в голову фарфоровую кружку (эта параллель между ней и Грейнджер затронула Драко только сейчас). Кружка разбилась, ручка отлетела сразу, а сосуд раскололся, упав на пол, ничто не выжило бы от такого сильного броска. Розоватая поверхность была заляпана кровью. Мать после такого выпада пристально смотрела на отца, а потом подошла к нему и упала на пол у его ног, аккуратно, один за другим собирая осколки в подол и раня свои ладони. Вытирая рукой слёзы и размазывая кровь по щекам, будто не верила в произошедшее. Тогда все они, трое, были подавлены, никому не хватало смелости заговорить об участи главной женщины в их жизни, и Нарциссу сорвало.       От шума Драко спустился, остолбенев на середине лестницы. Такая реакция матери напугала его, теперь-то отец должен во что бы то ни стало спасти свою жену, но он ошибался. Люциус стоял на том же самом месте, как приклеенный, не в силах произнести хоть слово. Висок его был в крови, поэтому Драко не сразу понял, что мать тоже поранилась, он думал, её руки целы, он даже радовался.       Потом Люциус опустился на пол, рядом с Нарциссой, и помог собирать ей осколки. Это был последний вечер, когда он мог видеть родителей вместе. Последний вечер, когда Люциус мог что-то предпринять. А он, только молча, смотрел на неё и сглатывал слова.       Если придётся поступить так же с Грейнджер. Молча всё принять. Он не простит.       — И долго ты так лежишь?       — Как… так?       — Вздрагиваешь. — Она повернулась к нему и положила руку ему на живот. — Боишься меня?       — Да.       Он пытался спихнуть её руку, как назойливую муху в этой тёмной пыточной, но ухватившись за один из её пальцев, услышал крик. Напугавший его не меньше, чем Грейнджер.       — Что с тобой? — парень неуверенно пытался найти её руку в темноте, дабы понять причину боли, но она спрятала руку за спину.       — Кажется, он сломан… — прошептала она, будто стеснялась этого факта.       — Вот дрянь. — Его пронзила незримая боль, как если бы он смог забрать все её страдания на себя.       — А ты, как ты? — Обеспокоенно она попыталась задать самый излюбленный вопрос, пока его чувство сострадания не ушло, а значит, можно поговорить нормально. Искренне.       — По сравнению с твоим пальцем, меня словно покатали на единороге в парке развлечений. — Послышалось с какой улыбкой, он это говорит, и девушка проскользила пальцами по его губам, забирая часть этого трогательного ответа в свою память.       Тот Малфой, которого приходилось любить. Точнее не так, тот Малфой, которого ей было приятнее всего любить, иногда проскальзывал в паре сантиметрах от неё. Даже сейчас, в этой чёртовой камере.       Сколько раз она представляла, как вцепится ему в шею и будет душить, пока не добьётся своего, сколько раз он вытирал об неё ноги за это время? Но всё улетучивалось в никуда, вспомни она хоть один момент из прошлой жизни.       Самый дорогой и ценный был зимой, не сосчитать сколько лет назад. Она вспоминала его дважды и оба раза отчётливее, чем если бы Малфой говорил это сейчас. Приходилось слышать голос, не переставая удивляться, как можно всего одним словом влюбить в себя девушку, так что она больше ни на кого и не взглянет. Страшный он человек, этот Малфой.       Двадцатое декабря она помнит чётче, чем вчерашний день, в их дом тогда ворвался Люциус. Обычное его состояние, он был не в духе, а завидев её, читающую в кресле у окна, перетрескался от злости как старая глиняная тарелка.       — Как? Она все ещё здесь? — Демонстративно отвернувшись от Грейнджер, он обратился к сыну.       Пришлось влипнуть в кресло и жадно уставиться в книгу, перечитывая десять раз одну и ту же строчку. Быть может так она перестанет его раздражать.       — Она будет здесь и завтра и послезавтра, — скупо бросил Драко, не потрудившись встать из-за стола ради приветствия.       — Ты одумаешься.       — Нет.       — Ещё как…       — Я люблю её, — спокойно, буднично, будто говорил это тысячу раз.       Книжка в руках Грейнджер непроизвольно захлопнулась так громко, что оба мужчины обратили на неё наконец внимание. Это был первый и последний раз, когда он признался ей в чем-то. Возможно, Драко считал достаточным тот короткий выпад, обращённый скорее к отцу, чем к ней. Стало так горько от больше никогда не услышанных слов из его уст, что девушка судорожно выдохнула.       — Я хочу сбежать отсюда. — Шёпот ему в щёку, тёплый, такой непроизвольно сорвавшийся с губ. — После ты никогда обо мне не услышишь. Доволен?       — Более чем, — отчеканил Малфой и поспешно встал на ноги, не хватало ещё довольствоваться её тёплым дыханием. Какая теперь уже разница, когда скоро её лёгкие вообще не смогут функционировать.       — То, что было здесь между нами, останется в этих стенах? — спросила она с надеждой на возражение.       — От того, что было между нами, меня тошнит, Грейнджер. Вместе с тобой всё это останется в этих стенах.       Довольный её молчанием, вызванным страхом, он слушал, как девушка поднимается, шуршит материалом платья и подходит к нему. Всё, как хотелось, в его руках чужие жизни, одни из которых уже, наверное, закончены, а вот Грейнджер пока ещё жива.       — Я ни с кем не была близка всё это время, я как использованная конфета, которая больше никому не принесёт вкуса. И после того, как ты испортил меня, ты считаешь, что имеешь право на причинение боли?       Она медленно поднялась по лестнице и попыталась дёрнуть ручку двери. Глупо, конечно, но вдруг.       И тут Малфой очнулся:       — Что значит, ты не была близка? Предлагаешь мне возрадоваться?! — крикнул он, предпочитая недослушать её монолог до конца.       — Нет.       — Тогда что? — Малфой понимал, что по меньшей мере ведёт себя как скотина, но от этого только раздражался ещё сильнее.       — Как вообще можно терпеть тебя больше часа? Как я терпела… Господи.       — Конечно, Господи! Я совсем позабыл, что ты у нас чёртова Мать Тереза. Предлагаешь мне извиниться? За то, что ты всё испоганила, предлагаешь взять вину на себя?       Она не стала утруждать себя ответом.       Настала очередь Грейнджер подняться наверх, но почему-то позвали Малфоя. Просидев в карцере несколько часов в одиночестве, она начала побаиваться, не убили ли его. Спать не хотелось, пить и есть — тоже, она прижала ухо к дверям и стояла так до тех пор, пока её не выволокли наружу.

***

      Голова болела, дыхание то и дело перехватывало. Он ощущал присутствие Грейнджер в коридоре как отравленное облако. Можно приказать убить её прямо там, не выпуская из карцера, и тогда не придётся делать этой встречи. Никому не нужной, пугающе болезненной.       Когда Грейджер привели и развязали глаза, она моментально сцепилась взглядом с ним, сидящим на краешке стола, в чистой, выбеленной до рези в глазах рубашке и строгих брюках. Вид у него был такой, словно и не приходилось переживать тех злосчастных пыточных недель бок о бок с ней. На его фоне она смотрелась более чем паршиво.       — Ты уже здесь? — наобум спросил Малфой.       Его уставшие покрасневшие глаза, будто их обладатель не спал всю ночь, вновь опустили взгляд вниз. Он находился в позе бескрайнего утомления, плечи сгорблены, пальцы хватаются за выступ резного дерева. Поникшая голова и медленное дыхание сменились измученно-выпрямленной осанкой и вздёрнутым вверх подбородком, типично-самодовольный образ был восстановлен прямо у неё на глазах. Но вот нюанс, слишком долго он собирался с силами вновь взглянуть на вошедшую.       Он смотрел в пол невидящими воспалёнными глазами. Что говорить? Если только выломать себе пальцы и сложить из них незамысловатый текст из «прости» или «люблю», но ни того ни другого он не чувствовал.       Ей захотелось поцеловать его, ничего не сказав, подойти и сделать. Хотя… она не помнит того момента, когда ей бы этого не хотелось.       Вскоре ему пришлось волей-неволей заговорить, во рту всё пересохло, и слова давались с огромным трудом:       — Это мой кабинет.       — Я нахожусь с тобой, с тем, кто позволял себя калечить из-за мнимой мести, — потерев запястья, некогда скованные верёвкой, проговорила она, — и ты хвастаешься своим кабинетом?!       Видимо, до их встречи глаза в глаза, он старательно убеждал себя, что его поступки вполне оправданы временем, что боль, причиняемая ей — это неизбежное, обречённое мучение. Едкая правда о кровавых губах, выдернутых пальцах, о том, как он ведёт себя хуже психопата. Всё вышеперечисленное оказалось для него несправедливой грузной ношей.       — Что это? — уставившись на бумаги, покоившиеся на полу рядом со столом, не решаясь подойти к Малфою ближе, чем на десять метров, прошептала Грейнджер.       Тот взглянул на папки безумным взглядом, будто это не принадлежит и никогда не принадлежало ему.       — Это?       — Ты записывал? Ты всё записывал… — шептала она не то обиженно, не то оскорблённо.       Смутная картинка начала проясняться: кабинет, рукописи, выглаженная рубашка. Грейнджер никогда не была дурой и теперь пожалела об этом. Непонимание уберегает от ответственности.       Он перевернул бумаги, исписанные аккуратным почерком, текстом вниз и сказал:       — Иногда лжецы стараются облегчить боль тем, кому посвящена эта ложь.       — Ты деспот. Ты…       — Приятно познакомиться, мисс Грейнджер. — Он взглядом приказал ей подойти и протянул руку. — Я Пожиратель смерти. Страх для общества на самом деле социопат, готовый издеваться над бывшей девушкой. Неисправимый моральный урод и садист, который отчасти виноват во всём чёрном, случившимся с волшебниками. Теперь ты знаешь достаточно?       Малфой сам взял её руку и крепко сжал. Теперь Грейнджер смотрела на него пристально с неким вопросом. И он знал, как боль таится в её теле, буквально вбирая это чувство через прикосновение.       За всё время, пока Грейнджер не было рядом, он успел попробовать некоторых женщин, и многие из них были красивее. Первая возможность увидеть её, не почувствовать, а иметь возможность видеть. Её повзрослевшее лицо, нахмуренные брови, бледную кожу, это несравнимо ни с чем. Он бы только на неё и смотрел, а уж это вовсе на него не похоже.       Хотелось успокоить её. Так, как умел только он: грубо, но убедительно. Вот только рассказать, что творится у него в голове, было равносильно тому, как поведать ей правду. А за это он никогда не простил бы себя.       Ты всё сделал так, как должен был, говорил он себе.       — Сколько у тебя папок на меня, Малфой?       — Шесть.       Лишняя откровенность, с таким же успехом можно сказать, что их больше, чем у этой идиотки пальцев и ведь не сможет проверить же. А не соврал. Не смог.       — Драко…       — Грейнджер. — Говоря с ней теперь на равных, он силился произнести её имя, но губы словно склеились.       — Я считаю, ты можешь всё исправить, если ещё не поздно.       Он пристально посмотрел на неё, а затем прикрыл глаза, как будто так смог бы забыть о её присутствии.       — Напомни мне, когда мы стали называть друг друга по именам?       — Это уже смешно… — мягкая ладонь коснулась его щеки, и он отшатнулся как от самого смертельного удара. Что она пытается этим доказать? Что по-прежнему принадлежит ему? Зачем?       — Мы не близкие люди, Грейнджер.       — Ты врёшь. Сам себе лжёшь и даже не подозреваешь об этом.       — Чтобы быть с тобой откровенным, мне необходимо два человека, я сам и ещё кто-то, кто будет держать палочку у моего виска!       Сами того не подозревая, их голоса давно переступили грань спокойного разговора, каждый старался ударить словом, как пощёчиной.       — Ты невыносимый! — Она сжала руку в кулак. — Ты грубый. Но прислони зеркало к своему лицу, посмотри, как ты смотришь на меня, каким бы способом ты ни тренировал свою холодность, твой взгляд говорит о другом. Каждое твоё слово, твои жесты. И если ты думаешь, что обидел меня тогда в карцере, заставив соблазниться на нашу близость, то это жестокая ошибка. Будь у меня выбор, я бы всё повторила, будь у меня возможность узнать, что это ты был со мной с самого начала, я бы возжелала нашей близости сразу, потому что больше никто и никогда не способен быть таким нежным со мной. Быть таким сильным со мной. Быть таким, как ты, Драко, — холодно, стараясь подавить гнев, заявила она.       — Ложь! Поттер, обучавший тебя лести, не побывал под твоим подолом? Не удовлетворил маленькую суку в момент мнимой скорби по мне?!       — Чёрт тебя подери, Малфой, ты совсем ничего не понимаешь! Я писала статью, перелопатила кучу книг на тему, как сердце отдаётся одному человеку вместе с душой и всем, что способно к жизни. Всё одному человеку, без остатка. В параноидальные твои выпады, когда ты не доверял мне, не давал ступить и шага без твоего ведома. Ты помогал корректировать её, читал каждый вечер. Думаешь, это всё напрасно? Ты никогда меня не слушал.       — Параноидальные выпады, — повторил тот. — Молодец, Грейнджер. Помогла мне принять решение о твоём будущем. Я параноидально вгоню тебя в гроб. Будешь лишь моей, под килограммами земли. С червями я не буду бороться. Больше никто тебя кроме них не посетит.       Она закрыла рот руками, да было слишком поздно. Сквозняк по полу сковал её босые ступни, повсюду был разлитый без остатка страх. Как глупо не думать, что он захочет убить.       Она что, действительно не понимает? Или что-то задумала? Как бы выкрасть твои мысли, Грейнджер. Хотелось бы мне, чтобы они были заняты только мной. Хотелось бы…       — Я считаю, тебе пора лечиться.       — А я считаю, что ты обделена умом, Грейнджер, и как доказать, кто из нас прав?       Обойдя его и приблизившись к столу, она пробежалась пальцами по заметкам, перу, замаранном в чернилах, и стакану с недопитой водой. Сколько времени он проводил здесь? И кто наносил ему побои? Неужели сам?       — Почему именно ты? Именно ты! — Повернувшись, она не рассчитала, что он окажется так близко. — У Волдеморта странное чувство юмора. Как ты мог так поступить со мной?       — Чувство юмора, говоришь. Я оценил.       — Что ты должен был узнать обо мне?       Грейнджер так на него посмотрела, что у Малфоя все подготовленные предложения в горле встряли разом.       — Прости меня…       — Простить? — Её глаза стали влажными. — То, что ты вынудил сказать, где скрываются мои друзья? Твои люди из детства, твои… Господи, Малфой. — Она вскоре поняла и то оказалось страшнее, чем что-либо ранее происходившее. — Ты двуличная сволочь, Малфой.       — Либо моя жизнь, либо их жизнь, Грейнджер. Не сомневаюсь, ты бы выбрала мою смерть. Но уж прости.       Она отшатнулась от него и закрылась в непроницаемый панцирь отчуждения. Вот только Грейнджер не учла, что он чувствует ту же самую боль. Прокручивая прошлую киноплёнку в голове.       — Почему не зелье?       — Тогда. — Драко отвернулся, собирая бумаги с пола и швыряя их на стол. Снова спиной, снова давая ей шанс ударить по затылку и сбежать, а она, как дура, осталась стоять на месте. — Тогда будет не так оскорбительно. Ты сама сказала, у Волдеморта феерическое чувство юмора. Но мне не смешно, Грейнджер. — Он замер, разглядывая порезы на пальцах, оставленные тонкой бумагой.       Не зная, что сказать, даже не думая об этом, сложившаяся ситуация не входила в его чётко проставленные планы, просто повернулся, сделав шаг и, наклонившись к Грейнджер, взял её измотанное, побледневшее лицо в ладони, и решил поцеловать. Никто бы не понял зачем это. Никто, кроме Грейнджер, ведь она ответила на его поцелуй.