Outlaws of Love

*** Всё стихло. Ещё раз проверяю ремень, которым привязана к дереву – всё в порядке. Ну что ж, первый день на арене завершён, а я по-прежнему жива. Неплохо для девочки из угольного Дистрикта. Позволяю себе наконец хоть немного расслабиться после безумного дня: драки у рога изобилия, бегства, тщетных поисков воды и пушечных выстрелов, приближающих на шаг к победе тех, кто остался в живых. Но в то время как мои мышцы получают возможность отдохнуть, мой разум абсолютно отказывается это делать. Впервые за день у меня появилась возможность осознать всё, что сегодня произошло. Спасаясь от профи и убегая всё дальше в лес, тяжело было всерьёз рассуждать о чём-то, но зато сейчас времени для размышлений предостаточно. Провожу рукой по сухим губами, и утренние события невольно обрушиваются на меня. Неужели это всё и вправду произошло со мной? Сейчас между мной и Цинной уже встала стена событий первого дня Голодных игр, поэтому верить, что всё это действительно было между нами становится труднее. Я зарываюсь глубже в спальный мешок, прячась от вечерней прохлады, и думаю, наблюдает ли он сейчас за мной. Хочется спросить его, было ли это наяву или мой больной разум сыграл злую шутку, не выдержав напряжения. Но сделать этого я естественно не могу, ведь сейчас за мной наблюдают все, начиная от устроителей игр и заканчивая жителями Шлака в родном Дистрикте. И тут меня словно пронзает током. Устроители игр следят за мной. Почему я не подумала об этом раньше? Им всё известно! Да, в комнате никого не было кроме нас двоих, но это не значит, что за нами никто не следил. Они не спускают глаз с трибутов круглосуточно – я даже не сомневаюсь. Я хватаюсь за ветку, на которой сижу, потому что голова идёт кругом, и, кажется, я свалюсь, не смотря на ремень. Им всё известно. Но что это значит для нас? Почему-то это простое сочетание слов «для нас» отзывается сверлящей болью в сердце. Со мной всё ясно. Меня легко смогут убить на арене в любое подходящее для них время. Ни у кого даже сомнений не возникнет. Но что они сделают с ним? Или уже сделали. И впервые я понимаю весь ужас, что может принести незнание. Да, Цинна никак не мог помочь мне: пойти вместо меня на арену или спасти от участия в играх, но он знает, что со мной происходит благодаря постоянным трансляциям. Но каково ему будет наблюдать мою смерть в прямом эфире? – тут же интересуется разум, но я заглушаю этот вопрос и ужас, который он во мне рождает. Я же ничего не знаю о его нынешней судьбе, а, возможно, так и не узнаю, если не выберусь с арены живой. Я отказываюсь об этом думать, но вполне вероятно, что он уже мёртв. Вряд ли кто-то одобрит тот факт, что несчастная влюблённая из Дистрикта-12 целует другого. От отчаяния хватаюсь за голову. Всё очень серьёзно. После того злосчастного интервью я и представить себе не могла, к чему всё это приведёт. Эта ложь может стоить жизни Цинны. К тому же я не знаю, как в принципе устроители относятся к подобным ситуациям. Наверняка что-то вспыхивало между трибутами и менторам и раньше, но никогда подобных историй не показывали по телевидению. Случайность ли это? Я вспоминаю, что иногда менторы сменялись по каким-то странным причинам. Может быть, дело было как раз в этом. Или всё это моё больное воображение? Но вопрос по-прежнему остаётся открытым. Позволит ли Капитолий трибуту и участнику его команды полюбить друг друга? Ведь на все свои поступки мы должны спрашивать его разрешения. Потом я понимаю, как глупо, наверное, могло бы это всё прозвучать со стороны. Любить. Не слишком ли серьёзное заявление. Быть может, они просто решили, что он пытался привести меня в чувство перед стартом и не более того. Тогда ему ещё и награду должны дать. А возможно, всё так и было на самом деле. И какой-то ранее не знакомый сорт боли появляется в моём сердце. В конце концов я прихожу к единственному возможному решению. Цинна жив. Они просто не могли убить его, ведь если мне удастся выиграть, то мой стилист будет сопровождать меня в туре победителей, а мертвецу сделать это будет значительно тяжелее. Осознание этого меня успокаивает. Главное сейчас, что он жив, но моя смерть развяжет Капитолийцам руки. Теперь у меня нет права умереть не только из-за Прим. Гейл сумеет о ней позаботиться, но жизнь Цинны теперь напрямую зависит от моей. И мне придётся сделать всё, что в моих силах, чтобы победить. Я долго смотрю в ночное небо и, наконец, засыпаю с мыслью, что, быть может, он тоже сейчас смотрит на него. *** Дождь всё идёт и идёт. Никогда ещё прежде я не чувствовала себя такой одинокой. Кажется, что он будет теперь идти всю мою оставшуюся жизнь. Я смотрю на щёлку, через которую в нашу пещеру капает вода, и представляю, как она заполняет всё вокруг, принося, наконец, долгожданный покой. Но если это и произойдёт, то совсем не скоро, потому что мы хорошенько постарались над всеми трещинками, что пропускали дождь внутрь, так что скорее мы погибнем от голода. Хотя, учитывая нынешнее состоянии Пита, он может уже не страшится и голода. То не долгое время, что Пит проводит в сознании, он сетует на Хеймитча и его нежелание помочь нам. Я соглашаюсь, но сама уже давно поняла, что нужно сделать, чтобы у ментора появился шанс спасти нас. Разыграть карту несчастных влюблённых. Это не сложно. Особенно после тщательно подготовленного вранья перед началом игр, после всего, что Пит сделал, чтобы спасти меня от профи, после объявления об изменении в правилах. Но я всё равно не могу. Раз за разом прикасаюсь к Сойке-пересмешнице, приколотой к моей куртке, и понимаю, что у меня не получится. На следующий день Пит чувствует себя ещё хуже, и я понимаю, что медлить уже нельзя. Мои чувства нельзя ставить выше его жизни. Как я посмотрю в глаза его отцу? Что скажу ему? Что Пит погиб из-за моих капризов. Сажусь рядом с ним и беру за руку. Пит что-то бормочет, а слёзы сами катятся у меня из глаз. Отлично, даже притворяться не приходится. Как всё трагично, даже трагичнее, чем любой зритель может себе представить. Я наклоняюсь и целую Пита. Он, кажется, немного ошеломлён, но не сопротивляется. Через пару минут я уже вижу маленький серебряный парашют. Там всего лишь мазь, но для начала неплохо. Обрабатываю раны, меняю бинты, но единственное о чём я могу думать сейчас – почему я ничего не почувствовала? Я целовала его и ничего не чувствовала. Это было совсем не ... я мотаю головой, отгоняя воспоминания. Сейчас мне просто невыносимо думать, что мог почувствовать Цинна, наблюдая, как я целую Пита с заботливой улыбкой на лице. Пит просит лечь вместе с ним, чтобы сообща пережить ночные заморозки. Я не могу отказать несчастному влюблённому. Забираюсь вместе с ним в мешок, позволяю обнять себя и прижимаю руки ко рту, чтобы ни один всхлип не вырвался наружу. Очень быстро Пит засыпает, а я всё смотрю в одну точку и слышу шум дождя. Потом в порыве отчаяния отстёгиваю от куртки свою брошку Сойки, прикладываю к губам, целую так чтобы видел весь Панем, а затем сжимаю её что есть сил в руке и подношу кулачок к сердцу. Лежу в такой позе, пока тело не превращается в затёкшую статую, просто не в силах оторвать руку от груди. Это единственное, что я могу сделать для него сейчас. *** Череда одинаковых дней проносится передо мной. Я выжила, но не чувствую радости или облегчения. Безгласая уверила меня, что Пита спасли, а Хеймитч всё подтвердил. Это единственная приятная весть, что я получила со дня Жатвы. Хемитч загадочно спросил меня, не желаю ли я ещё чего-то знать, а я, вцепившись под одеялом в простыню, спокойно ответила: "нет". Он пожал плечами и не стал спорить. Каждый раз он обещает, что меня скоро выпишут, а я по-прежнему остаюсь в больничной палате в полной изоляции. Я всё ещё не знаю, жив Цинна или нет, но боюсь спрашивать. Отчасти, потому что опасаюсь, что подобные вопросы вызовут подозрения (ведь с чего я вообще должна думать, что что-то могло случиться), отчасти, потому что боюсь услышать ответ, который мне не понравится. Но, наконец, появляется врач и разрешает мне покинуть комнату. Он провожает меня до лифта, поздравляет с победой и информирует, что вся моя команда ждёт меня на нашем 12-м этаже. Если бы он только знал, как я надеюсь, что вся. Прощаюсь с ним, нажимаю заветную кнопку и жду. Жду. Считаю этажи и жду. Стараюсь дышать спокойно, но сердце колотиться баскетбольно. Наконец двери открываются, и он здесь. Я знала, что нельзя показывать свою радость слишком ярко, но всё равно не была готова к этому, поэтому какой-то непонятный звук все-таки успевает вырваться изо рта, прежде чем я велю себе заткнуться. - Китнисс, дорогая, ты что, совсем отвыкла от лифта? – хохочет Эффи, приобнимая меня. Я не могу ответить ничего внятного, а она уже тараторит: - Сегодня у нас куча дел! Вечером вас с Питом будут награждать, поэтому ты должна выглядеть на все сто! Цинна, дорогуша, ты уж постарайся! – Обращается она к нему. Я почему-то даже боюсь взглянуть на него, возможно дело в том, что эйфория от осознания того, что он жив, уже прошла, а я не знаю, как мне себя вести с ним. Но тут он сам берёт меня за руку и уводит за собой. Я следую за ним беспрекословно, чуть позади, так что пока могу перевести дух, изучая его спину. Хеймитч что-то хмыкает позади, а я опять не могу понять, ему что-то известно или он просто пьян.