...quia nobiscum Deus.

Страх Господень - ненавидеть зло; гордость и высокомерие и злой путь и коварные уста я ненавижу. — Библия; Притчи Соломона, глава восьмая.

За ужином мама вспоминала утреннею мессу. - Мне понравился тот юноша, - сказала она, - волосы, конечно, ужасные, но вёл он себя очень хорошо. Только бы она знала. Все дружно закивали ей в ответ. Матери редко кто перечил. Но Кёнсу ничего не лезло в горло. Лапша и мясо в супе никуда не исчезали, быстро остывая. Он всё думал о его словах. - Ты почему не ешь? – мягко поинтересовался отец. - Не хочется. Родители настаивать не стали, только попредлагали чего-нибудь другого, но сын был непреклонен. - Слышали, что говорила мисс Пак? – продолжала мама, - её племянница поссорилась с родителями и уехала в Пусан из-за девушки. А казалась такой милой. Двуличная мерзавка. У них теперь ни одного нормального ребёнка. Отец хмуро покачал головой. Даже брат не остался в стороне – фыркнул, показывая свои неприязнь и ненависть. Кёнсу молчал. Есть хочется всё меньше. - Хорошо, что мы умеем растить детей. От доброй улыбки матери он покрывается гусиной кожей, дрожа, улыбаясь в ответ. Кёнсу боится, что его поймают во лжи прямо сейчас. Находя нужный момент, он уходит, убираясь за собой и желая спокойной ночи. Отныне каждое слово об этом Кёнсу принимал на свой счёт. Это было правильно, но слыша это, врать становилось всё тяжелее. Может, было бы легче, если бы в детстве он только притворялся, что читал Библию? Раньше До не замечал, как часто эта тема зависает на губах у людей. Она притягивает их своей противоестественностью, заставляя вспоминать себя вновь и вновь. Взрослые, дети – они все говорят, как это ужасно; они не могут просто забыть. Не могут проигнорировать. Кёнсу слушает их, ведь с ним говорят тоже. Но чем же он – хуже? Если бы Бог не сказал «смерть на них» - всё было бы в порядке? Он подготовил уличную одежду, сложив её на кровати, и сел за стол, намереваясь делать уроки, пока не стукнет двенадцать. Ближе к позднему часу До сделал свет в комнате по-тише. Голоса за дверью смолкли, как и звон посуды, болтовня телевизора. Посчитав, что все уже разбрелись по своим комнатам, он заперся на ключ – побоялся забыть об этом потом. Конечно, в такое время к нему никогда не заходили, но если вдруг такое произойдёт, то утром просто отмахнётся, что закрылся случайно. А сердце мешало заниматься, выдумывая догадки о приходе Чонина. Без пятнадцати он стал переодеваться. Практически единственная его футболка – совершенно чёрная и всё те же светлые джинсы. Он разглядывал себя в зеркало. Теперь Кёнсу делал это слишком часто, желая выглядеть хотя бы на более-менее. Заметив, что на часах уже без пяти, он бесшумно подбежал к кровати, залезая на неё и садясь на колени, чтобы открыть окно, испугавшись вдруг выскочившего неизвестно откуда взявшегося Чонина, вздрагивая и громко охая, тут же прикрывая рот рукой. Ким шикнул, подставив палец к губам и строго взглянув, а затем улыбнулся, смотря в испуганные глаза. - Ты, переодеваясь, никогда не задвигаешь шторы? - не убирая руки ото рта, Кёнсу покраснел, заставляя гитариста прыснуть от смеха, - вылезай давай, я помогу. Кёнсу встал на кровати во весь рост, только чуть ссутулившись, чтобы вылезти. Чонин потянул к нему руки, но До, неуверенно посмотрев на него, отрицательно покачал головой, решив вылезти самостоятельно. В конце концов, он должен иметь хоть какую-то гордость. За быстрое выпадение практически в куст (Чонин всё же немного помог), младший его на полном серьёзе похвалил, а затем, схватив за руку, потащил в сторону от дома, где стоял его мотоцикл. Чувствуя, как мягкая трава сменяется грубым асфальтом, Кёнсу сообразил, что забыл кое о чём. - Чонин, подожди! – он вопросительно оглянулся, но, заметив озабоченное лицо, тут же остановился. - Что-то не так? - Обувь…, - Кёнсу переступил с ноги на ногу, будучи совершенно босым, - я её забыл. Ким отмахнулся, как будто это был какой-то пустяк, подхватил парня за пояс, отрывая от земли и усаживая на мотоцикл. Кёнсу хотелось рвать на себе волосы, плакать кровью и ломать пальцы. Чонин посадил его, словно ребёнка - это было неприемлемо для его рассудка! - Не страшно, - смеясь и натягивая на парня шлем, сказал он, - я хотел лишь прокатить тебя. В этот раз у него было два шлема. Надев второй, полностью чёрный, он сел вперёд. Кёнсу же смущённо покачивал ногами из стороны в сторону, а как только впереди него оказалась широкая спина, он тут же обвил её руками, прижимаясь, наверное, слишком сильно, учитывая, что они ещё стояли на месте. Чонин замер, а его напряжение До мог чувствовать под своими пальцами сквозь разноцветную футболку. Он сглотнул, боясь, что поторопился. - Так не терпится? - усмехаясь, поинтересовался Ким. Вместо ответа, До спокойно выдохнул и кивнул. Так как его голова соприкасалась с чужой спиной, то Чонину этого было достаточно. Мотор заревел, и Кёнсу чувствовал, как за ним по пятам из дома бежит страх. Но он был рад покинуть это место. Они объезжали весь район, проскальзывая в тёмных переулках, игнорируя красный свет. Иногда Кёнсу испуганно кричал, вцепляясь в Чонина сильнее; ему казалось, время сейчас остановится в последний раз. Так казалось крайне часто, что заставляло мотоциклиста громко смеяться. Но это не было чем-то злым, не было насмешкой. Чонину было весело. Слыша смех, Кёнсу понимал, что бояться нечего, и начинал делать то же самое. Под его ногами был красный корпус, к которому, спустя неопределённое время, он даже привык. В идеально подогнанном шлеме голова не ощущала ни простора, ни давления. Пока дорога была прямой, Чонин иногда начинал говорить о том, каким образом Кёнсу нужно наклоняться с ним на поворотах, не опускать ноги даже при остановке, например, перед светофором, крепче обхватывать ногами транспорт, чтобы на скорости или при торможении они оставались на своих местах. Брюнет внимательно слушал, боясь сделать хоть одно неверное движение. - Но это не значит, что нужно так напрягаться! - воскликнул водитель, набирая скорость на пустом шоссе, - ты должен получать удовольствие! И Кёнсу получал. К часу ночи они остановились рядом с каменными балюстрадами. Чонин слез, а Кёнсу расслабил уставшие ноги, взглядывая на парня со светлой улыбкой. Тот улыбнулся в ответ, а затем стал смотреть по сторонам. Улица, с редко проезжающими машинами, иллюминировала фонарями вдоль дороги и вывесками ещё открытых магазинов, ресторанов. Старшему юноше было трудно поверить в то, что простой ночной Сеул может быть таким красивым. - Подожди меня немного? Кёнсу неоднозначно кивнул, однако выбора, у него, видимо, не было - Чонин рванул в сторону яркого освещения разных заведений, не дождавшись ответа. Легко покачиваясь из стороны в сторону, он ждал, запрокидывая голову и бегая зрачками, рассматривая местность вокруг. Судя по всему, они были уже далековато, но на сто процентов он не мог быть в этом уверенным - в темноте До мог не признать собственного дома издалека. Вскоре он услышал быстрые шаги. Появляющийся и исчезающий под светом уличных фонарей, Чонин подходил к нему с двумя бежево-красными бумажными пакетами в руках. Сощурившись, Кёнсу разглядел на них жёлтую букву "М". - Ужин за мой счёт, - весело улыбнулся Ким, зашуршав поднятыми вверх пакетами. Он поставил их на толстые каменные ограждения, а затем пересадил туда своего спутника и сел рядом. Кёнсу хотелось умереть от подобной заботы, а ещё он испугался, что блондин умеет читать мысли. Чонин пододвинулся к нему, вытаскивая содержимое пакетов. Каждому по большому стакану (Кёнсу за день не пьёт столько) чего-то, по чему-то горячему в маленьких квадратных коробочках и много, действительно много картошки фри. Нахмурившись, Кёнсу раскрыл коробочку. На него смотрел огромный бургер. - Это - Биг Мак, и ты весь его съешь. И ещё надо.., - Чонин взял картошку и высыпал какую-то часть в другую пустую половинку коробки, заливая её кетчупом из маленького пакетика. Теперь в одном квадрате у Кёнсу был бургер, в другой - гора картофеля, и всего этого было слишком много, - вот так. Блондин, казалось, был очень доволен собой, высыпав оставшуюся картошку себе. Он с интересом наблюдал, какие эмоции бегали по лицу До - озадаченность преобладала. Он кое-как обхватил Биг Мак ладонями, поднял его, оглядел и, разочарованно ухнув, уронил на место. - Я не съем его! - обречённо выдохнул Кёнсу. - Попробуй! Иначе обижусь! С этими словами Чонин раскрыл рот невообразимо широко, кусая бургер. Кёнсу с таким же успехом раскрыл глаза. Но Чонин был прав, всё-таки, был прав - надо было только попробовать. Вообще-то, До ел немного, но в этот раз он не ужинал, а это было слишком... вкусно. Он был готов облизывать солёные пальцы от картофеля, запивая всё это разъедающей изнутри колой. Вместе с этим, постоянно разговаривая, слушая истории Чонина, они смеялись так, что вскоре кто-то стал кричать с балкона из дома напротив, поэтому пришлось немного умолкнуть, сдерживая смешки с набитым ртом. Когда Чонин сказал, что ест здесь как минимум раз в неделю, то До стало неловко, что он этого не ел никогда. Но тот вовсе не удивился, делая его унижение чуть менее значительным. - Просто это вредно, - юноша пожал плечами, складывая мусор обратно в пакеты и выкидывая их в урны рядом, - твои родители, наверное, не хотят таким тебя кормить. Кёнсу уныло посмотрел на асфальт. Ещё бы. А он и не против их слушать. Впервые он стал понимать, о чём говорил Сэхун всё это время. В мире за святыми стенами его комнаты люди живут не так: в шестнадцать они уже выглядят на все двадцать два; плюют не только на запреты родителей, но и, собственно, государства; портят желудок, прокуривают лёгкие, садят почки; они мечтают и им всё равно, что кто-то не верит в них. Они ссорятся с семьёй не раз и не два, а одежду явно выбирают самостоятельно. У него словно нет жизни - он игрушка-робот, в котором заложены родительские желания. И ему совсем никогда не хотелось этому противиться. Даже когда перед ним встала стена в виде его сущности. Если бы не мотоцикл... Его родители. Его родители. Это вечно они. Он вырастет либо слюнтяем, бегающим за мамой, либо социофобом, как брат. Но он не хочет. Не хочет. Кёнсу поднял голову на близко подошедшего Чонина. Тот уже накрыл своими ладонями его дрожащие кулаки, что До почувствовал с замедлением. - Я не хочу этой жизни, - вдруг выпалил он. Вопреки всем его ожиданиям, Чонин мягко улыбнулся, словно ждал именно этих слов и именно в эту секунду. Ойкнув, он полез в карман, достав оттуда смятую бумажку и протянув юноше. Кёнсу быстро её раскрыл, скача глазами со строки на строку, ничего не понимая, а затем скептично заламывая бровь и немного нервничая. - Я… я знаю смертные грехи наизусть, Чонин. Тот фыркнул, забирая бумажку и вновь самостоятельно засовывая что-то в джинсы До, заставляя того незаметно смутиться. - Я хочу, чтобы ты вдоволь прочувствовался каждым. Теперь он смотрел серьёзно, наклонившись поближе. Смотрел в самую глубину испуганных больших глаз. Он дал ему время на раздумья, пока они возвращались обратно. Вжимаясь в мотоциклиста, Кёнсу думал о том, как в том бурлят власть, сила, энергия, смелость. Ничего из этого не находилось в нём самом. Возможно, именно эти черты, что в нём видны за метры, привлекли До. Привлекли так сильно, что он хотел начать жить с чистого листа, чтобы измениться и понравиться Чонину сильнее. Нет, он ещё не был готов уйти из дома, как птенец – выпасть из гнезда. Но начинал понимать, что это произойдёт. Он засыпал, сонно утыкаясь носом в спину Кима. Остановившись недалеко от дома, Чонин предложил донести парня на руках, но Кёнсу возмутился, отмахиваясь. Тут совсем недалеко. Пробираясь по траве к дому, младший помог ему залезть в открытое окно. Провалившись в мягкую кровать, До тут же поднялся и обернулся, хватаясь за раму окна. - На обратной стороне бумажки написан мой номер, - тихо начал блондин, - твоё первое задание – быть гордым, и только после его выполнения позвонить мне. - Значит, если не стану, то ты не разрешишь звонить тебе? Чонин улыбнулся, показывая свои белые зубы, но ничего не ответил, вдруг побежав от окна прочь. Оставшись в одиночестве, Кёнсу прикрыл окно и устало сел на кровати. Затем он прицепил бумажечку к пробковой доске, аккуратно её расправив и вбив перед этим номер в телефон. Теперь можно было спокойно лечь. Гордыня. Что делают гордые? Они гордятся собой. Они ставят себя выше всего сущего, выше Бога. Спать осталось три с половиной часа. Но, пускай и ворочаясь в кровати, Кёнсу был рад. Он совершил протест. Пока что известный только ему, Ему и Чонину, но даже горящий внутри него – он был прекрасен. Утром школьник провозился в ванной чуть дольше обычного, отмывая очень серые ноги. Устало опустив плечи, Кёнсу отчаялся, так и не отмыв до конца пятки. Вытирая их, он подумал, что пускай. Потом сможет отмыть. А пока – это приятная грязь, и она напоминает о прекрасной ночи. Перед родителями с утра он уже боялся не так сильно. Он идеализировал свой побег, думая, что никто ничего не заподозрил, и, впрочем, был прав. Это невероятно успокоило его. Может, гордость за себя бывает полезной? Гордость – да, но не гордыня, а у Кёнсу при себе никогда не имелось даже первого. Как же ему пройти «тест»? Кёнсу в задумчивости лежал на парте в школе. Испытание Чонина призывало его разрушить принципы, которыми он жил. Да, они всегда были шаткими, и да, ради него он был не против, но это не меняло того, что в его глазах сидело полное недоумение. - Эй, Кёнсу, а ты искренне исповедался в последний раз? Перед ним, сев на парту и поставив ноги на стул, оказался парень, что лез к нему, по меньшей мере, каждый школьный день. Естественно, полный атеизма и ненависти. У него даже нет гордости, чтоб не лезть. Далеко посаженные друг от друга глаза, едва ли существующая переносица делали просмотр его внешнего вида совсем непривлекательным. И Кёнсу, конечно, игнорировал его, поэтому, наверное, всё до сих пор было в порядке. Ведь Бог… Бог уже полон ненависти к нему. Терять давно нечего. - Я не хочу просвещать гориллу вроде тебя в тонкости своей исповеди, - спокойно ответил До, отрывая голову от парты, - думаю, мой выбор сочтёт правильным не только Бог. - Что ты сказал?... Возможно, если бы Ким-сонсэнним зашёл чуть позже, у него было бы больше доказательств своего гордого поведения. Вместе с «гориллой» они сидели на скамье около кабинета директора. Глаз Кёнсу был красным, а вокруг уже начинало синеть. Всё ещё болело. Весело выдохнув, он запрокинул голову, немного сумасшедше улыбаясь потолку. Ему даже не было страшно. Не было страшно! Невообразимо! Неужели грубить – это так просто? Может, Кёнсу мог бы делать это лучше всех. Пока он смеялся внутри себя над всем, что произошло, его мама уже добралась до школы и бежала к нему. Когда она обеспокоенно села рядом, взяв его лицо за подбородок и разглядывая опухший синеющий глаз, он хмуро вырвался из её пальцев. - Всё нормально, - буркнул До. Мама понимающе закивала. В кабинете директора перевалить всю вину на «гориллу» оказалось слишком просто. Все знали вспыльчивость одного и скромность другого. Никто не поверил, что Кёнсу вообще сказал хоть слово. Когда парня выводили, До провожал его жуткой улыбкой. Его освободили от занятий на две недели, а Кёнсу пошёл обратно в класс. В конце репетиции весь оркестр ждала неожиданная новость: через неделю к ним придёт профессор из консерватории. Наслышанный их успехами, он готов взять лучшего музыканта под свою опеку, что значило, при старании ребёнка – обеспечить ему поступление в университет и попадание в неплохой оркестр. Некоторые сразу сказали, что отказываются, потому что подготовка к экзаменам в другие высшие учебные заведения отнимает у них и так всё время, а становиться музыкантами они не хотят. У Кёнсу же загорелись глаза. - Ты будешь участвовать? – весело поинтересовался Минсок, который, как и он и ещё несколько ребят, не стал собираться домой, чтобы продолжать играть. - Участвовать? – фыркнул До, уверенно заявляя, - я выиграю. И Минсок тут же приутих, глядя на сосредоточившегося соседа с фингалом. А Кёнсу не мог перестать думать о своём шансе. Он хотел доказать, что справится, ради Чонина. Пропуская все остальные дополнительные занятия, юноша всю неделю до вечера сидел в школе, в музыкальном классе, практически без перерывов играя концерт до-минор Вивальди и сюиту ре-минор Баха. Возвращаясь домой, он устало падал, несколько секунд смотря на светящийся экран телефона, запоминая цифры теперь любимого номера, но находя, что ещё не время звонить. Он спасал себя только одной фразой: «ты лучший». Спустя неделю, во вторник, Кёнсу ждал своей очереди в музыкальный класс. Оттуда доносилась игра уже четвёртого ученика. Кто-то ошибался от нервов, кто-то не доучил, а у кого-то и так не было шансов с самого начала. Минсок вышел, желая всем удачи и смущённо говоря, что ошибся пару раз. Кёнсу даже не видел для себя конкуренции. В отличии от всех, желавших скорее покончить с этим, он сидел последним. Он совершенно не боялся, считая количество цветов в вазе напротив. Он был в себе уверен как никогда раньше. Когда впереди и позади никого больше не было, он зашёл в класс. Представившись, парень сел за свой инструмент. Музыка вытекала из-под его пальцев сама. Где-то мягче, где-то твёрже, он знал каждый момент и каждую деталь мог верно озвучить. Инструмент так правильно, так органично смотрелся в его руках, что профессор на секунду засомневался в том, что перед ним всё ещё сидит школьник. До дышал с музыкой, которую создавал, то и дело надолго прикрывая глаза. Когда он закончил, мужчина аплодировал, а по его виску скатилась капелька пота. - Как отреагируешь, если я скажу, что ты был лучшим? – улыбаясь, спросил человек, что-то помечая в своих документах. - Я отвечу, что знаю, - Кёнсу весело улыбнулся в ответ. Выйдя из кабинета, он устало скатился по стене на скамью. Результаты будут известны только через пару дней, но он уже сейчас не видел себе равных, поэтому, достав телефон из кармана, он написал: «Я тебя жду», и, смеясь, побежал домой. На самом деле, Кёнсу правда верил в то, что в какой-то момент гордыня совершенно овладела им. Сидя за виолончелью, он думал о том, как прекрасен звук из-под его рук, как его нельзя ни с чем сравнить. Разве Бог создал его? Нет, это он, он сам создавал эту красоту, заливаясь ею. Тогда в чём же суть главного порока, если он повёл Кёнсу лишь вперёд? В отсутствии поклонения небесам? Он чувствовал, как ненависть от осознания этого вскипала в нём. В этот раз Кёнсу переоделся заранее, открывая окно, однако это оказалось ни к чему. Разглядывая у зеркала гематому, которая уже теряла свой яркий лиловый цвет, он услышал чьё-то шиканье. Обернувшись, До увидел Чонина у окна и подбежал к нему, садясь на кровать. Сначала тот улыбался, но, заметив потемневшую кожу вокруг глаза, удивлённо приподнял брови и раскрыл было рот, однако До прервал его, хватая ладонями за лицо и притягивая поближе к себе. - Я понял, что лучше меня никого на свете нет, - выпалил он на одном дыхании, - поэтому я хочу, чтоб все обожали меня. Он солгал. Ему не нужны «все». Кёнсу не хватило сил сказать нужное местоимение. Чонин несколько секунд разглядывал его лицо, а затем положил свои ладони на его, осторожно поглаживая их пальцами. - Ты смог, - улыбнулся он, - держи окна открытыми. Я приеду за тобой через несколько дней. Он провёл по рукам в последний раз, а затем вырвался из них, убегая. Как он и хотел, Кёнсу почувствовал себя единственным на всей Земле, ведь каждый ребёнок должен однажды это пережить. Но ничто не делало его более особенным, чем горящие от поглаживаний ладони. Он хотел заплакать от счастья, падая на мягкую подушку. Запрещён ли грех оттого, что возвышает человека до Святых небес?