...quia nobiscum Deus.

… где зависть и сварливость, там неустройство и всё худое. – Библия; Послание Иакова, глава третья.

Кёнсу чувствовал, как его окутывал мрак с пят до волос на макушке. Эта тьма, она состояла из ужаса, боли, отчаяния. Она сковывала, не давая двигаться. Её можно было бы сравнить с плотной водой, наплаву в которой тяжело удержаться любому. Окутывала, как одеяло, заливаясь в уши, рот, ноздри. В неё рассыпали ведро кнопок, и парень почувствовал, как в разных местах его тело начинает колоть. Он вскрикнул, выгибаясь в спине, сталкиваясь с жаром, опалившим его сзади. Воздуха не хватало до такой степени, что грудь уже не могла нормально вздыматься, чтобы втянуть его; лёгкие болели. Но самым ужасным было то, что он так и не кончался – его было чертовски мало, но Кёнсу приходилось продолжать дышать, так как осознанно задохнуться не получалось. Он сделал глубокий шумный вздох и резко сел на кровати, чувствуя, как пот градом скатывается с него. Пижамная рубашка стала мокрой. Будильник трелью оповещал его о времени подъёма. Потянув руку к не замолкающему телефону, он выключил его, падая обратно. Всё шло спокойно. Почти как обычно. Уроки, Чондэ, Минсок, итальянский, латынь. Пятки отмылись. Он открывал окно каждую ночь. Результаты из консерватории задерживались. В исповедальне он молчал, отсчитывая в голове по десять минут, а затем выходил. Кёнсу продолжал врать, уже чуть более уверенно. С каких-то пор это стало "почти как обычно". В нём затаилась надежда – он понял, что однажды сможет уйти. Предоставленный сам себе, он уедет, возможно, с любимым человеком, и будет вести ту жизнь, которая будет ему по душе. Какая разница, что будет на небесах? Ведь он живёт в эту секунду, прямо сейчас. И в этот момент он влюблён, уже выбрав себе того, с кем сбежит к чёрту. Осталось только узнать о его непосредственном мнении. И всё же то, какими странными были их отношения с Чонином, довольно пугало его. - Чондэ… Они сидели в классе Кима, разложив на его парте свои обеды. Его одноклассники с радостью занесли для Кёнсу стул, очень удивляя его. Видимо, Чондэ постарался о его репутации в своём собственном классе. Стало приятно. Когда он позвал его, тот оторвался от кимбапов. - А ты часто видишься с Чонином? Кёнсу вклинился с этим вопросом после очередного рассказа юноши про их репетиции, чтобы это было более или менее кстати. Оказаться распознанным Чондэ, который так легко влиял на то, как к тебе относятся люди в школе, он совсем не хотел. Но это было слишком опасной игрой – за хитрым кошачьим прищуром таилось слишком многое. Он был чересчур проницательным, но в то же время – единственной ниткой к постоянной теме его мыслей. Кёнсу бы не удивился, если бы узнал, что тот понял всё ещё в клубе, однако раз при этом он до сих пор молчал – всё в порядке. Если только он не вынашивает в себе какого-либо плана. По Кёнсу пробежала дрожь, когда он подумал о том, как этот сгусток радости будет угрожать ему и начнёт шантажировать. Чондэ на пару секунд задумчиво вытянул длинные губы и закатил глаза, вспоминая. - Раза три в неделю, мы же репетируем, - после мычания сказал он. Кёнсу угукнул, в знак понимания, зажевав губы. Они могут видеться так часто, говорить о чём угодно, могут даже обсуждать его! Подобные мысли, будто это всё какая-то шутка, не раз охватывали его мысли, но он никак не мог их подтвердить или опровергнуть – с Чонином они даже не перекидывались сообщениями. Вероятно, и Чондэ не держит его за друга. Но больше обиды приносила даже не мысль о том, что они могут высмеивать его за спиной, сидя в зале со своими гитарами и барабанами. Его сердце сжималось, понимая, что Чондэ видится с ним намного больше. Он знает его давнее, больше ему говорит, сильнее доверяет. Зависть или ревность – как правильнее это назвать? – охватила его мысли, мешая сердцу убавить боль. В который раз Кёнсу осознаёт, что по его лицу можно слишком легко прочитать всё, что он чувствует – Чондэ тыкает его в нос, привлекая внимание и смотря добрым взглядом. - Думаешь о том, что он не хочет проводить столько же времени с тобой? Щёки порозовели, и Кёнсу отвернулся, смотря в светлое окно, на улице. Ким засмеялся. - Ты ошибаешься. Просто он немного… по-другому относится к тебе. До хотел зажать уши и не слушать, но любопытство, да и вежливость, были намного сильнее. Он отпил чая из термоса, смущаясь всё сильнее. Если «по-другому» значит, что у него есть шанс, то пусть Чондэ продолжает. Он молча пил чай вплоть до того момента, пока тот не заговорил вновь. - Он общается с тобой реже не потому, что ты нравишься ему меньше нас.., - задумчиво пробормотал парень, - скорее даже наоборот. И если глаза - зеркало души, то либо Чондэ прирождённый актёр, либо на Кёнсу он действительно смотрит с добродушием. Кёнсу ничего не ответил, только скромно кивнул, но в душе у него творились сорокоградусная жара, облака из сахарной ваты и разноцветные зебры. Приходя домой немного раньше обычного, в пять часов, Кёнсу взял в руки телефон. Всё-таки, прошло слишком много времени. И больше так продолжаться не может. Он нажал на кнопку вызова и стал ждать. Оставьте сообщение после сигнала... - Сэхун.., - парень долго молчал, собираясь с духом, но время было ограничено - говорить надо было как можно быстрее, - ты в этот раз исчез надолго, знаешь? Приходи в эту субботу ко мне. Или в следующую. В какую сможешь, в общем, и необязательно в субботу. Приходи, словно ты приходил и до этого, расскаж... Ваше время истекло. Тяжело выдохнув, стараясь не дать ярости овладеть собой и не кинуть телефон в стену, Кёнсу убрал трубку от уха, опуская руку. Зубы разве что не скрипели друг о друга. Вдруг в его комнату открылась дверь и он, словно был пойман за преступлением, сразу положил телефон в карман. Голова матери выглядывала из-за двери. - Ты одет на прогулку? - Я.., - Кёнсу хмуро сдвинул брови, - вообще-то, я в школьной форме. - Неважно, главное, не в домашнем. Давай, живо выходи. Такой тон не терпел возражений. Закатив глаза, Кёнсу поплёлся следом, поправляя воротник школьной рубашки с короткими рукавами. Увидев человека, стоящего в двери, волосы Кёнсу разве что не встали дыбом, и он тут же закрылся руками, глядя сквозь пальцы, и убрав их, только когда мама обернулась. Он не ожидал его прихода… с этой стороны. Чонин, с идеально зализанными волосами назад, в чёрной рубашке поверх белой майки был просто правильно-прекрасным, стоя в дверях и мило осматриваясь. Заметив Кёнсу, он очень, очень тепло улыбнулся, заставляя его думать, что он стоит где-то в центре Сахары. Он едва ли не помахал ему рукой, как вдруг мама легко шлёпнула его по затылку. - Поздороваться не хочешь, грубиян? Как Ким сдержал смех – можно только догадываться, а Кёнсу, с недовольным лицом, чуть согнул спину в поклоне. - Чонин-ши хотел позвать тебя на прогулку. Ты же не откажешь молодому человеку? Не то чтобы мама умоляла его – её лицо просто не предоставляло выбора. Да Кёнсу и, на самом деле, не собирался отказываться, но можно было дать ему время переодеться. Когда они отошли от дома на достаточное расстояние, Чонин прыснул от смеха. - Хён, я готов приходить к тебе всегда только через дверь и днём, лишь бы ты мне кланялся. - Почему ты вообще пришёл подобным образом? – пробурчал Кёнсу, а Чонин подбадривающе похлопал его по плечу. Этот вопрос Чонин проигнорировал. Видимо, сегодня он пришёл пешком, так как мотоцикла на ожидаемом месте не наблюдалось. Кёнсу не планировал поднимать взгляд на Чонина, чтобы задать очередной вопрос, и лучше бы действительно не делал этого. Со стоном о том, как же жарко было стоять в чёрной рубашке, что он взял только ради его родителей, он снял её с себя, оголяя руки. Сильные, бронзовые руки. Если это было не провокацией, то Кёнсу не знал, что это вообще за чертовщина. Поднимая глаза уже действительно на его лицо, он захотел плакать от радости, что не был замечен со своими неприличными взглядами. Он застенчиво отвернулся, совершенно забывая о том, что хотел задать какой-то вопрос. Чонин сам виноват. Спустя минут семь они добрались до какого-то высокого небоскрёба, где их поджидал Чанёль. Кёнсу улыбнулся ему, от стеснения скрываясь немного за Чонином, но тот, подтолкнув его рукой в спину, заставил встать рядом. Это, конечно, приподняло ему настроение, но совсем не настолько, насколько оно ухудшилось от появившегося рядом рыжего недоразумения. На свидания ходят вдвоём, вроде бы. Что ж, Чонин в очередной раз напомнил, что это не оно. Когда болтовня Чанёля на секунду прекратилась, у Кёнсу получилось вклиниться. - А куда мы идём? - Как - куда? – удивлённо воскликнул Пак, будто это было чем-то совершенно очевидным, - на концерт. - Какой ещё концерт? – хмуро поинтересовался До. Идти было крайне неудобно – ребята поставили его посередине. Быть рядом с Чонином, естественно, было приятно, но Чанёль, оравший в ухо и толкающий в бок, складываясь пополам от собственных шуток, немного выводил из себя. Но он упорно пытался понять, чем же он нравится Киму. - Концерт наших соперников, которых приглашают в разные места, - забурчал Чанёль. - Мы им завидуем, - выделил последнее слово Чонин, - поэтому придётся испортить им день. А ты ведь музыкант тоже. Так почему же они на сцене, а ты – нет? - Откуда ты… - Чондэ, - ну ещё бы, - у него друг тоже играет в оркестре. Кёнсу сглотнул, совсем неуверенный в своих силах. Он не был подготовлен для такого. В следующий раз он обязательно морально настроит себя. Но сейчас было уже поздно. И сбегать – тоже. Вся уверенность прошлой недели куда-то испарилась. Они без проблем прошли в открытый клуб. В нос снова ударил запах подобных заведений, который юноше уже был немного знаком. Свет жутко бил в глаза. Учитывая совсем не позднее время суток, людей было много, очень много; Кёнсу не мог не задевать их, будучи проталкиваемым Чонином следом за рыжим к сцене. Они остановились примерно в двух рядах людей от музыкантов. Тогда Чанёль полез в свой рюкзак. Там был пакет… томатов? Кёнсу в ужасе поднял брови, оборачиваясь к Чонину и думая о том, что, может быть, не так уж и поздно. - Я не буду этого делать, - уверенно заявил он. - О, нет, ты будешь, - усмехнулся блондин и схватил его за плечи, разворачивая обратно. Фанаты неугомонно кричали. Клуб ходил ходуном. Их разорвут. Чанёль кинул один помидор в фанатку около сцены, магически оставаясь незамеченным. - Бери, - проорал он, так как музыка заглушала его слова, - но сначала сожми в руке и только потом – бросай! Музыка прекратилась далеко не сразу, так как сначала длинный парень бросал только в фанатов либо просто на сцену, оставаясь по-прежнему в тени от охраны и группы. Но, присоединившийся Чонин, сразу же попал в гитариста, истерично смеясь. Кёнсу кинул от силы штуки три, корчась от мятого помидора в руке, и уже на бегу – внимание на них обратили довольно скоро. Несмотря на это, количество томатов в пакете стремительно уменьшалось, а парни на сцене сходили от ярости с ума, за чем наблюдать было крайне забавно. У Кёнсу в страхе бешено забилось сердце. Представить, что будет, если их поймают, было достаточно, чтобы юноша испугался до ужаса. Громадные охранники пробирались сквозь толпу намного медленнее, чем тот же Чанёль, поэтому вскоре ребят волной выкинуло на улицу. Но на этом остановиться им не пришлось – следом посыпались взбешённые фанатки, которые, судя по их лицам, как минимум собирались убить создателей паники. В клубе, где выступал Чонин, Кёнсу не заметил подобных девочек – значит, завидовать действительно было чему. Задыхаясь, Кёнсу бежал за Чанёлем, стараясь не упустить ни одного хитрого поворота, в которые тот проскальзывал; Чонин, несмотря на то, что был быстрее, оставался позади. Подобное испытание показало Кёнсу, что, вообще-то, грешить бывает довольно трудно. Правда, смысла, едва хватая воздух, он так и не уловил. Наверное, парни почувствовали себя от этого легче. Однако Кёнсу всё же и сам познал этот грех не только с виду, но и в другом ручье. Остановились они около грязных мусорных баков, запах которых пробирал до костей. Но до ужаса уставшим и испугавшимся оказался только один Кёнсу - другие двое были вполне довольными, а Чонин даже не запыхался. Кёнсу отряхнул грязные руки. - У кого-нибудь есть салфетки? На удивление, ему их тут же протянул Чанёль. - И как часто вы этим занимаетесь? – недовольно спросил До, оттирая красный сок и радуясь, что форма осталась чистой. - Наверное, один-два раза в сезон, - Чонин пожал плечами, - чаще было бы уже не так весело и нетизены бы перестали нас обсуждать. Кёнсу фыркнул, а сердце болью напоминало о том, как же ему стало страшно. Совсем не весело. Объект воздыхания достал пачку сигарет, достав оттуда две. Одна полетела Чанёлю. Кёнсу чувствовал себя не своим, находясь рядом с ними, погружаясь в серые облака дыма. Он посмотрел на Чонина. Его глаза ничего не выражали. Словно бы никакие эмоции им не овладевали в полной мере; он не поддавался ничему. На его лице ничего нельзя было прочесть. Глядя на него, невольно пытаешься понять: о чём думает этот безрассудный юноша? Домой он вернулся один, без всяких улик от произошедшего и с полным пониманием того, на что готовы завистливые люди. В субботний вечер Кёнсу потревожили снова. На пороге их дома стоял Сэхун, с сумкой в руке. Под его глазами были мешки ничуть не меньше, чем у лучшего друга после ночных прогулок. До встревоженно впустил его, а мама, конечно, разрешила остаться на ночь. Рядом с ним Кёнсу ощутил очередной приступ стыда, как перед чем-то святым. Бледный Сэхун с улыбкой разделил ужин с его семьёй, а Кёнсу всё казалось, что он пришёл, исполненный ненависти к нему, дабы пристыдить, наказать. Но ему лишь казалось. Во взгляде Сэхуна не читалось ничего. Они молча постелили парню место на полу рядом с его кроватью. Оказавшись наедине, никто не решался заговорить. Это уже была не та привычная тишина, когда каждый считал, что рассказал всё, и был вполне доволен ситуацией. Они сидели на полу, упираясь спинами в кровать и подбирая слова. - Чем ты... занимался? Голос До странно изменил образовавшуюся атмосферу. Сэхун заёрзал на месте, зачесав затылок, отворачиваясь. - Да так, - ответил О, - ничем особенным. Кёнсу сдвинул брови, но ничего не сказал. Он не знал, все ли люди так делают - исчезают на долгое время, а потом говорят: "да так". Сэхун - да. Всегда - да. Он поднялся, пожелав спокойной ночи, намереваясь лечь в постель и уснуть, раз разговор не удался. В конце концов, по его просьбе Сэхун пришёл, и он с виду в полном порядке, значит переживать не за чем. Кёнсу только боялся, что в его окно могут постучать. Но стоило ему залезть на кровать, как тонкие пальцы обхватили его голень. Он удивлённо привстал, сталкиваясь с молящими, полными грусти глазами. Сэхун всё не отпускал его. - А чем занимался ты? Кёнсу сел обратно, к другу, только после этого высвободив свою ногу, прижимая колени к груди. Не хотелось больше смотреть в его убивающие глаза, которые словно жаждали чем-то поделиться. Во-первых, он не знал, сможет ли справиться с этим, а во-вторых, О ждал его истории. Честной и настоящей. - Я познакомился с одним парнем.., - прокашлявшись, начал До. Его атаковало полное смущение, но Сэхун то и дело просил продолжать, теребил его и хотел знать, что же дальше. Кёнсу наконец смог рассказать всё хоть кому-то, выговориться, не держать в себе. Увлёкшись историей, он уже не думал, как друг отнесётся к этому, будет ли после его ненавидеть. Он, казалось, слушал с таким живым интересом, как никогда раньше, и Кёнсу этого было вполне достаточно. Он смог рассказать, как классно ездить на мотоцикле; что фаст-фуд, на самом деле, очень вкусный; кто же злит фанаток, всё-таки. Он не мог остановиться, воодушевляясь с каждым предложением всё больше. "Чонин, Чонин, Чонин". Если он думал раньше, что Сэхун будет слушать его исповедь, то в результате это оказалось просто дружеской болтовнёй. Ни в одной фразе он не раскритиковал своих новых друзей, ни разу не стыдился, не просил прощения. Не было раскаяния. Никакого, а уж тем более искреннего желания измениться, исправить свои грехи у него не было. Сэхун заметил это. По окончанию рассказа, он обнял его. У Кёнсу удивлённо раскрылись глаза, и он сконфуженно замер, ожидая, что же значит эта реакция. - Я так рад, что ты нашёл себе друзей, хён. Он вдруг захотел разрыдаться прямо на его плече, как тогда, в церкви, только от счастья в этот раз. Его руки крепко сцепились за шеей младшего. Тяжёлые вздохи мешали говорить тихие благодарности, а друг улыбался. Но о самом главном Кёнсу всё равно умолчал. Они долго просто сидели, положив головы на мягкую постель. Уже было самое время для того, чтобы лечь, поэтому младший начал склоняться ко сну, но До, желая получить свою долю правды, схватил того за руку. - Так что же происходит на самом деле? Взгляд Сэхуна был словно чёрным омутом, окутавшим его во сне. На долю секунды он поддался, думая, наверное, что с лучшим другом можно поделиться даже этим, но он лишь выдернул руку и спокойно лёг. Никто не утихомирил любопытство Кёнсу, и парень с обиженным равнодушием вернулся в кровать. - Знаешь, Сэхунни, вера – это не всё, что у нас есть, - буркнул он, зарываясь в одеяло. Ночь охватывала их, заставляя погрузиться каждого в свои мысли. Кёнсу думал о своём: он совершенно позабыл о внизу лежащем друге, о его существовании в природе, о его переживаниях, ведь всё равно он не просвещён в них который раз. О даёт в очередной раз понять, что это не его дело. Вариант, что ему не хватает сил, просто отсутствовал – Сэхун с детства казался ему самым смелым человеком в мире. - Просто иногда это всё, что у нас остаётся, - но Кёнсу его уже не слышит, проваливаясь в очередной кошмар. Утро для Сэхуна проходит незаметно. Завтрак в семье До – быстрый, молитвы и исповеди – все пролетают за секунды в его глазах, не давая достаточно времени послушать/сказать. Уже совсем скоро ему придётся идти домой. Не надо думать, что он не любит свой дом или своего отца. Это не так, ведь он всегда возвращается, никогда не оставляет их надолго одних, порой пропуская школу. Ему оттуда звонят, а он не берёт трубку. Ведь он любит, по-настоящему любит, и раз лучше остаться дома, то он останется. Ему дали кров и лучшее, по его мнению, воспитание; всё это – свято. И в беде такое не оставляют. Но иногда осколки разбитых бутылок надоедает собирать и ими резаться, руки устают оттирать спиртное с пола и со стен, деньги хочется потратить не на освежитель воздуха и лекарства, а грубым покупателям на работе порой стоит вмазать рядом стоящей вазой. Папа спит. Сэхун заходит тихо, тихо убирает пивные банки, тихо ставит на место мамину фотографию – со стола на полку. Его глаза задерживаются на книгах. Святая Библия такая толстая, в красивом десятилетнем издании стояла, покрытая пылью. Он достал её, протерев ладошкой, а затем положил на уже вымытый стол и ушёл к себе. Просто иногда вера – это всё, что у нас остаётся.