...quia nobiscum Deus.

Сказал также им притчу о том, что должно всегда молиться и не унывать. — Библия; Евангелие от Луки, глава восемнадцатая.

Кёнсу мог понять его удивление - он не появлялся здесь в течение трёх лет. Сэхун, не открывая двери, так и прятался за ней несколько секунд, зачем-то поправляя чёлку. Это казалось жестом смущения, но он никогда не был похож на человека, что стал бы так вести себя перед До, или того, кто хотел бы скрыть свою внешность. - Что-то случилось? - сказали они почти хором, а затем улыбнулись, но эмоция Сэхуна была намного скупее. Он постоянно оглядывался, пропадая из поля зрения пришедшего. - Пустишь меня? - спросил уже только Кёнсу, переводя дыхание и смотря на друга широко распахнутыми глазами, не понимая, что же он старается разглядеть в своём доме, - я хотел с тобой поговорить. Сэхун как-то неуверенно закусил губу, а затем снова устремил взор в дом, но, всё же, открыл дверь, пропуская друга. Кёнсу смотрел на него недоуменно. Он разулся, а затем пошёл за хозяином, махнувшего рукой. Тогда, очень давно, ходить к Сэхуну было настоящим праздником - парень самостоятельно красиво накрывал на стол и готовил имбирный чай, его папа покупал много сладкого к приходу До, а еду они всегда заказывали - обычно две вкусных пиццы - так как среди мужчин семьи О готовить никто не умел. Но так было раньше. Теперь изнутри этот дом едва ли отдавал дружелюбностью. Но всюду было чище чем когда-либо, должно быть, из-за того, что Сэхун стал убираться многим лучше и аккуратнее. Вазы, которых стало меньше и которые по-прежнему были пусты, сияли. Стёкла в старых деревянных шкафах были вытерты начисто, а одного, почему-то, не хватало. Кёнсу испугался, почувствовав, как носок стал влажным – он случайно наступил на ещё не высохший пол в одном месте. Видимо, его друг что-то разлил здесь и вытер перед его приходом. Кёнсу ничего не сказал и сел за стол, а Сэхун уже лил ему в кружку готовый белый чай из старинного изумительного чайника. Когда он наклонился, Кёнсу увидел красную шишку на лбу. - Эй, что это? Он потянулся рукой к чужому лицу и, успев сделать это лишь на секунду, так как Сэхун испуганно дёрнулся, разливая чай, отодвинул его чёлку. Спустя минуту это уже был Кёнсу, кто вытирал стол, разливал по кружкам чай и держал льдинку у лба друга. О сидел рядом с опущенными глазами, явно пылая стыдом. Раньше он никогда таким не был. Зачем же он скрывал, что ударился? Холодная капля стремительно потекла по лбу юноши, но Кёнсу тут же осторожно её стёр. - Всё хорошо? Сэхун хмыкнул, прикрывая глаза. Это выражение лица для Кёнсу оказалось в новинку. О не хотел. - Ты ради этого и пришёл? - Да, пожалуй, да, - делая долгие паузы пробормотал До, - насколько у тебя всё хорошо? Парень смотрел на него с полным отсутствием тех огоньков, огоньков в глазах. Они не плескались в зрачках, в радужке, как когда-то прежде. Они были глухи. А Кёнсу, сглатывая, упрямо смотрел в ответ. - Как давно у тебя всё именно так хорошо? - он настаивал. Он не собирался отступать. Не в этот раз. Больше никогда. Сэхун взял руку Кёнсу, держащую лёд у его лба, и опустил на стол, сжимая в своей ладони, пока у До таяли льдинки. На его губы села лёгкая улыбка - она не была такой радостной и широкой как обычно, она заключалась только в приподнятых кончиках губ. Жутко грустная. Настолько, что у Кёнсу защипало в глазах. И у священника бы наверняка проступили слёзы. Ёжась, младший, видимо, пытался собраться с духом. - Ты знаешь... без мамы очень тяжело. Кёнсу задумчиво склонил голову набок. Он представлял, что друг имел в виду, но тот шёл слишком издалека. - Папа совсем не может последние два года. Нас из этого дома трижды чуть не выгнали, - он вздохнул, - папа не часто работает. Он заболел. Наворачивались слёзы. Чтобы не разрыдаться, Кёнсу отвернулся от Сэхуна, стараясь проморгаться и избавить глаза от лишней воды, но ничего не выходило. Они начинали опухать. - Он заболел и начал пить. Примерно три года назад, - Сэхун улыбнулся, но его лицо каким-то образом так и казалось грустным, - а я, как смог, сам стал работать. Тут, в супермаркете, это недалёко. Старший вдруг понял, что ошибался всё это время. Дело было даже не в том, что он не знал полжизни лучшего друга. Он, выходит, даже не знал его искренней улыбки. Та, широкая, которую он показывал ему даже с потрескавшимися от мороза губами была лишь для Кёнсу. Ей было бесконечное количество лет, и её искренность улетела уже давным-давно, оставляя До в неведении. Только эта улыбка – печальная, в принципе лишь чуть существующая, со стыдливо опущенными вниз глазами - была настоящей. Только она имела право быть сейчас. Солёная капля сбежала по щеке. Кёнсу закрыл глаза, представляя себя занимающимся на виолончели, а потом на первом концерте в оркестре, в огромном театре, куда придёт много людей. Он должен добиться этого, но не только ради самого себя. - Он часто тебя.., - Кёнсу не договорил, поднося ладонь к чуть посиневшему лбу. - О, нет, нет, - Сэхун отмахнулся с таким видом, будто это ничего не значило, - такое происходит не часто, обычно папа меня не трогает. Всё это время в их отношениях существовали проблемы только До Кёнсу. Никто никогда не знал, что творится в жизни другого, но Сэхун всегда оставался секретом почти целиком. Светлый святой юноша, вымаливающий милосердие для своего отца, но не желающий признавать его грешность, ослеплённый родительской любовью. Кёнсу со скрипом «подъехал» на стуле ближе к нему, вдруг притягивая длинного парня к себе, обнимая, укладывая его голову на своё плечо и похлопывая по ней и спине ладонями. - Плачь. Сэхун, испугавшись, задержал дыхание, насильно прижатый к маленькому плечу. - Я не хочу пл-… - Заткнись и рыдай. Рыдай за всё то время, что ты был сильнейшим человеком. Младший закусил губу, а Кёнсу почувствовал, как его дыхание стало сбиваться. Минуты три не происходило ничего, но когда ткань рубашки стала влажной, До перестал чувствовать своё сердце. В нём было пусто во время того, как хрип и слёзы заполнили комнату от края до края. Он чувствовал себя чудовищем, что вечность думал лишь о себе самом, пока собственные слёзы катились по щекам, а чужие оставались на нём пятном. Теперь он знал, каково это, когда тебе приходится жалеть, а не ты рыдаешь о разбитых коленках по неаккуратности или поругавшей тебя мамы. В Сэхуне скопилась совершенно другая боль, которую он не выплёскивал никогда, сражаясь сам. Возможно, он даже не знает, что от слёз и признаний кому-то близкому становится легче. Когда они прощались, Сэхун провожал его, улыбаясь в дверях. - Ах, подожди, - Кёнсу, уже почти ушедший, резко развернулся, - я должен сказать тебе ещё кое-что. Младший заинтересованно ждал, кивнув, а До быстро покрылся розовым оттенком. - Помнишь, я говорил тебе про Чонина? – сбивчиво пролепетал он. - Конечно. - Так вот, он… Пока Сэхун тёр свои глаза, Кёнсу только и несмело повторял «он, он, он», не зная, как же объясняться дальше. Вдруг он говорит это зря? Он не имеет понятия, как друг к этому относится, а учитывая его набожность, то вовсе не стоило бы так вдруг и опрометчиво надеяться на благосклонность. Но ведь… - Он тебе нравится? Кёнсу непонимающе взглянул на него, почувствовав ладонь на своём плече, а затем залился краской, когда смысл слов стал медленно доходить до него. До ничего не ответил, почесав затылок и собираясь уйти, но Сэхун крепко схватил парня за руку. - Я знаю. У тебя всё на лице написано, - усмехнулся он, - и я никогда не буду осуждать тебя за это. Кёнсу неловко улыбнулся в ответ, прощаясь и убегая домой. Он уже знал, куда отправит свои первые деньги. Дома мама без устали благодарила Бога за то, каким талантливым умницей вырос её сын, а папа вторил ей и улыбался. Кёнсу старался сделать свои эмоции как можно более счастливыми и открытыми, но получалось относительно. Он разочарованно хныкал про себя. Да, Он постарался на славу. С одной стороны, хотелось засмеяться - он добился этого далеко не благодаря поддержки кого-то там наверху. Скорее даже наоборот. И это сделал Кёнсу, не кто-либо другой. Он сам. Почему-то, вера в себя стала вещью чуть менее, чем обыденной - До начал ставить себя хоть во что-то. Хоть как-то видел в себе человека. Но с той стороны, что была основной, Кёнсу продолжал бояться, только уже совсем глубоко. Да, после смерти ему суждено будет сидеть в Аду - он будет слышать свой собственный голос, говорящий без перерывов о ненависти к себе. Никто его не спасёт. Но тогда... какая уже разница? Не лучше ли мучиться лишь в одном мире, а в этом прожить так, как хочешь, раз против своих врождённых желаний ничего не можешь сделать? Раз априори не такой? Кёнсу замотал головой. Чтобы прожить так, как хочется ему самому, придётся бросить семью, как только появится возможность. Больше не слушать ворчание матери и её смех, не видеть презрительного или радостного взгляда отца, не сталкиваться с братом в гостиной и на кухне. И в церковь, наверное, ему лучше будет не ходить, чтобы не обманывать и не обманываться. Нужно будет оставить святые стены. Оставить всю свою жизнь. За ужином Кёнсу задумчиво-угрюмо тыкал палочками в тарелку. Его школьные дни проходили немного неестественно. Он наконец узнал, что Минсок едва ли не самый близкий друг Чондэ, впервые услышал похвалу за победу, наверное, от каждого человека в школе, не успевая краснеть. Теперь эти двое, учащиеся в одном классе, вполне себе постоянно ходили с ним в школе, явно с гордостью, говоря, что им безумно приятно находиться рядом с будущим известным виолончелистом. Он отмахивался, а Минсок постоянно повторял за ним всё, просил научить, но Кёнсу не понимал, что же такого ему известно, чего тот не знал сам. А он оказался даже сносным, неплохим другом, хотя раньше для До он был не более, чем простеньким говоруном. Обедал Кёнсу всегда в чужом классе, сидя за одной партой с двумя весёлыми, непривычными людьми. Но он с каждой секундой ощущал себя всё более уютно. Как будто всё с самого первого года в школе должно было быть именно так. Просто ему не везло. Профессор пока ещё не звонил ему, не приезжал в школу, но Кёнсу был вполне терпелив; он считал, что торопиться не нужно. Среди дня в субботу кто-то позвонил в дверь. До побежал открывать, думая, что Сэхун в этот раз решил прийти чуть раньше, но в дверях стоял вновь очень аккуратный Чонин, видимо, рассчитывавший, что ему откроет кто-то постарше. - О, - завидев Кёнсу, он нахмурился, - а где твоя мама? Старший закатил глаза, намереваясь закрыть дверь, но Чонин сразу же задержал его. - Нет-нет, я рад тебя видеть! – засмеялся блондин, поправляя волосы, - сходим ко мне? От этой улыбки Кёнсу хотел растаять. Мама, думая, что они только погулять, конечно, отпустила. А Кёнсу подумал, что было бы неплохо, будь это свиданием. Пока они шли до мотоцикла, Чонин говорил о многих бессвязных вещах - рассказывал, что Чанёлю лучше, рука побаливает не сильно, на барабанах играет одной, весь его гипс уже изрисован, но для Кёнсу он оставил место (зачем? почему?). А после, уже когда они ехали, Ким стал смеяться над тем, как сильно он понравился его брату, и что, узнай из какой он семьи до общения, вряд ли бы даже стал с ним здороваться. Видите ли, ярый атеист. Кёнсу насупился, но ничего не сказал. А Чонин зачем-то добавил, что будет интересно посмотреть на реакцию Тэмина, когда он узнает. Видимо, мысль о том, что ему лучше не говорить вообще никогда, блондина не устраивала. Кёнсу это понравилось – у него складывалось ощущение сильной близости, отчего не только Чонин, но и его семья будет знать о нём. Тогда Кёнсу посчитал нужным рассказать о том, что, вероятно, у него может быть будущее музыканта, вследствие недавних событий. Парень жутко порадовался за него, а для До этого было достаточно, чтобы вдохновить его на всю оставшуюся жизнь. Когда они поднялись к нему, Тэмина не было видно, а в квартире было довольно темно от задвинутых штор. - Брат спит, так что будем по-тише, - прошептал он, проходя на кухню, - сегодня же у нас особенная часть. - Лень? Уныние? Что в этом особенного? – Кёнсу скрестил руки на груди, наблюдая за парнем, - что ты делаешь? - Поп-корн. Кёнсу нахмурился оттого, что получил ответ только на один вопрос. Когда он захотел помочь, Чонин шлёпнул его по рукам, усаживая на стул. Он собирался всё сделать сам. Но у Кёнсу чесались руки: по указаниям младшего, он налил колу в два стакана и отнёс их на кофейный столик вместе с бутылкой. Теперь осталось дождаться поп-корна. Первая мысль Кёнсу оказалась правильной – это подготовка к фильму. Тогда становилось ясно, зачем тут так темно. Видимо, заранее. Но он не подумал о том, что это обязательно будет какая-то слезливая драма. Впрочем, Чонин всё равно не добился того, чего хотел. Пока они ждали взрывающийся на сковородке поп-корн, за столом повисла неловкая тишина. - Не тяжело… жить вдвоём? – робко поинтересовался До. Чонин удивлённо взглянул на него, а затем просто покачал головой. - За три года привыкли. Кёнсу чуть улыбнулся. Ему хотелось протянуть к юноше руки и обнять его. Хотелось заменить ему всех; стать для него всем. - Вам здесь явно не хватает уборщика, - засмеялся брюнет. - У нас его и в прошлом доме не было, - фыркнул Чонин, поднимаясь из-за стола, - папу больше интересовало количество алкоголя в холодильнике, а мама предпочитала кричать на нас. Кёнсу неловко опустил взгляд. Он не знал, для чего ему сейчас это рассказали. Ему никогда не было известно, сколько зла существует всюду. Выходит, так много. Чонин добавил, что потом Тэмин смог уйти и забрать его. Для него это было спасением. Почему же другой его друг не считает уход – спасением? С глубокой миской поп-корна Чонин пошёл к дивану, зазывая Кёнсу с собой. Ким сел и включил телевизор, фильм на котором был уже заранее подготовлен и поставлен на паузу. До сел рядом, пока что ещё чувствуя себя счастливо, но терпимо. - «Мост в Терабитию», - заключил Чонин и нажал на плэй, делая звук тихим, - я хочу, чтобы ты лениво смотрел фильм, а потом заплакал. Кёнсу пожал плечами, взглянув на красивое лицо в ответ, поёрзал, и уставился в экран. Добавлять того, что на фильмах он не плачет, Кёнсу не стал. Ему нравилось. Это казалось милым семейным фильмом, и До даже забыл, что друг сказал в начале, внимательно прислушиваясь, чтобы ничего не пропустить. Он сидел с прямой спиной, заинтересованно наблюдая за происходящим. Всё было бы и дальше так, вполне спокойно, если бы Кёнсу не почувствовал, как что-то тянется к его плечу, а затем так и остаётся там. Чонин приобнимал его за плечи. Во время фильма. На диване. С щеками, словно бы натёртыми до состояния красных перцев, Кёнсу старался усмирить своё дыхание, чтобы не выдавать своё счастье до такой степени. Первые секунды он не знал, что же теперь ему делать. Сжиматься так же на своём месте казалось глупым, но достаточно быстро изменить положение он не мог. А Чонин словно чувствовал себя вполне легко, будто это для него ничего не значит. Кёнсу и впрямь подумал, что для него вполне естественно сидеть так с каждым из своих друзей. Но почему, чёрт возьми, это так странно? Сердце несуразно колотилось, отчего даже в голове всё тряслось. Вдохнув поглубже, Кёнсу чуть наклонил голову набок. Ещё чуть. Ещё чуть-чуть. Большая ладонь резко сместилась, надавив на голову, чтобы та легла на удобное плечо, а затем вернулась обратно. Кёнсу широко раскрыл глаза, а потом закусил губу, чтобы не вскрикнуть. Если это ни о чём не говорит, то он даже не знает, что должно. Фильм уже не так сильно его волновал. О Чонине этого сказать было нельзя. Он разрыдался вместе с главным героем – Кёнсу понял это по трясущемуся под его головой плечу. Брюнет тут же выпрямился, поворачиваясь к Киму и стирая слёзы с его лица. Прикасаясь к нему, он ощущал что-то совсем другое, нежели когда стирал каплю со лба Сэхуна. У него тряслись руки. - Ты что? – мягко улыбнулся До, - ну же, это только фильм. Чонин шмыгнул носом, стараясь уже самостоятельно стереть слёзы и посмеиваясь хриплым голосом. - Почему ты не плачешь? – негодующе поинтересовался он, - разве это не достаточно грустно? Кёнсу ничего не ответил, улыбаясь и убирая руки с чужих щёк. Посчитав себя достаточно чистым, Ким замолчал. До титров оставалась буквально минута. Старший не сразу заметил, как близко из-за этого они оказались. Он мог бы увидеть все недостатки на его лице, если бы они там нашлись. Кёнсу дышал медленно; ещё медленнее кислород стал поступать в его лёгкие, когда юноша понял, что Чонин заметил это тоже. Бегая глазами по лицу До, Ким остановился на губах. Сирены завизжали в его голове – опасность, чрезмерная близость, пожар. Пожар, пожар, пожар…! Чонин стал наклоняться к нему под ненормальное биение сердца. Кёнсу прикрыл глаза. Он уже чувствовал обжигающие дыхание на своих губах, чуть приоткрывая их. Если сейчас… - О, что смотрите? Кёнсу резко отодвинулся на другой край дивана, пылая огнём; Чонин запрокинул голову, отчего-то недовольно застонав, а Тэмин прошёл в гостиную, сонно потирая глаза. - Уже кончилось? – хмыкнул он, - блин!