Одна ночь, вся жизнь

      Утро оказалось муторным, неловким, болезненным. Оба прятали глаза, отворачивались, изо всех сил старались сделать вид, что ночью не произошло ничего, о чем бы стоило говорить.       — Нет. Стой. Я должен сказать, — не последовал младший за старшим, уже потянувшим входную дверь на себя, окончательно отрезая вчерашнее от сегодняшнего. — Для меня все было серьезно. Все, что я говорил — правда. До последнего слова. Я тебя люблю, Дженсен.       Тот, к кому обратились, обмер. Его тонкие пальцы с силой схватились за дверную ручку. Обернуться сил не оказалось. Сердце оборвалось, от лица отхлынула кровь. Не ждал он такого…       — Я привязался к тебе. Не хотел с тобой расставаться. Я в тебя влюбился до смерти! Вчерашний заключительный день съемок первого и, возможно, последнего сезона… Когда ты вдруг предложил сыграть напоследок в Сэма и Дина чисто для себя… Я слабо надеялся, больше мечтал, что все окажется именно так, как потом между нами и произошло. Я бы хотел повторить это миллион раз! Для меня это не было игрой… Я просто хочу, чтобы ты это знал… Пока мы не сдали в прокат эту рухлядь и не разбежались насовсем…       Джаред, говоривший сперва в каком-то горячечном запале, закончил едва разборчивым срывающимся шепотом.       — Ты проиграл, — с показной беспечностью констатировал Дженсен, боящийся шелохнуться и нечаянно спугнуть что-то необычайно хрупкое и прекрасное, не то чтобы до конца поверить услышанному. Такого он не ждал. Только, травя душу, мечтал втайне, не смея надеяться всерьез. — Ты первым вышел из образа.       — Да пошел ты! — с мукой бросил Джаред, обессилено опускаясь на край постели и роняя лицо в ладони дрожащих рук, которыми он уперся в не держащие его больше колени. Проще было умереть, чем жить дальше. Не хотелось вообще появляться на свет. Все кончено…       — Эй, Джаред, эй, ну-ка, посмотри на меня! — присевший перед ним на корточки Дженсен едва сумел оторвать его руки от лица и заставить взглянуть себе в глаза. — То, что ночью говорил я, пусть и чаще называя тебя Сэмми, чем ты меня Дином, тоже правда. От первого до последнего слова. Я тоже влюбился в тебя. До беспамятства и полного сумасшествия. Я мечтал соблазнить тебя и не знал, как это сделать. Я боялся сделать хотя бы шаг, и пошел ва-банк, как в омут головой кинулся. Я был готов не быть собой, лишь бы только добраться до тебя. Мне было невыносимо больно думать, что для тебя это только игра. Потому что я тоже люблю тебя. По-настоящему. Как не любил еще никого, никогда и не думаю, что смогу полюбить еще когда-нибудь. Понятно? Ты понимаешь, что я тебе говорю?!       — Вроде бы… — неуверенно ответил Джаред, которому было слишком жутко отпустить себя и всем сердцем поверить в услышанное. Слишком сильно он боялся, что это все еще часть странной упоительной игры. Которую они оба проиграли всерьез, прожили взаправду, страдая от мысли, что для другого это игра и только. Обычное постельное приключение напоследок, прежде чем пути разойдутся навсегда, что только на руку, а то вспомнить неловко.       — Вчера был момент, когда я подумал: единственное, что хорошо — ты не знаешь, что я говорю тебе правду. А не играю. Я боялся отказа. Никогда не боялся. Но не твоего, Джаред. Я чуть не рехнулся с утра, считая, что тебе хотелось развлечься и все, в то время как я сам для тебя ничего не значу.       — Я боялся того же самого, Дженсен!       — Разве я не сказал тебе, что бояться тебе нечего?       Оба, молчавшие так долго, только что без утайки, как на исповеди высказавшиеся о том, что было на душе, резко замолчали, тяжело переводя дух.       — Я правда тебя люблю, — повторил Джаред одними губами, в уголках которых робко показалась счастливая улыбка.       — Я тебя тоже, — Дженсен почувствовал, как и его словно онемевшие губы счастливо улыбнулись в ответ. А с души упал и рассыпался в незримый прах камень, который он носил на душе который день.       — Охренеть от всего этого можно…       — И не говори… Но проиграл ты все равно! С тебя причитается, Джаред!       — Натурой возьмешь? — Джареда самого же покоробило от его неловкой шутки. Но на душе творилось черт-те что. Минувшей ночью и то соображалось легче. Укрывшись как за маской персонажа, так и за образом отвязного парня, решившего просто-напросто весело провести время. В точности так же чувствовал себя Дженсен, и вчера, и сейчас. Обоих подхватил какой-то вихрь и нес куда-то, волок со страшной силой, противостоять которому не было никакой возможности. Вихрь нес и волок их друг к другу. Разве можно было ему сопротивляться?       — Еще как возьму, — коварно и обольстительно прищурился улыбающийся Дженсен, тогда как Джареду захотелось зажмуриться от сияния, снова наполнившего до краев любимый взгляд, от которого ему было не отвести глаз. Такой же ни с чем не сравнимый свет сиял сейчас в его собственном взгляде, устремленном на Дженсена.       — Странное такое чувство, как будто бы я рад, что мы с тобой не братья на самом деле, — удалось сформулировать Джареду то, что он чувствовал и очень захотел сказать вслух.       — Мне тоже нравилось воображать, что мы с тобой настоящие братья, — признался Дженсен, несмело и медленно протягивая руку и с ласковой осторожностью проводя по щеке Джареда кончиками пальцев. — Мне хотелось думать, что мы с тобой связанны чем-то навек и никогда не расстанемся.       — Я люблю тебя еще сильнее, чем если бы так и было…       — И я тебя…       — Мы совсем спятили…       — Да кому какое дело!       Обоим ужасно хотелось повторять и повторять это долго скрываемое запретное «люблю», хотелось добавить что-нибудь еще такое же первостепенно важное. Только ощущаемые вновь первыми поцелуи и объятия сказали все лучше и вернее, чем любые так и не прозвучавшие слова.       Самое настоящее сверхъестественное — это то, что однажды вспыхнуло между ними. Вспыхнуло для того, чтобы никогда не погаснуть.