Виолончель

Поставив себя на место Саввы, мне пришли такие мысли: «Мне нравится То´ма, но я робею сделать первые шаги. И раз объявился её брат, то я могу подружиться с ним. И возможно через него узнать, что ко мне испытывает То´ма. И в итоге сблизиться с ней». Думаю, в двадцать лет смысл в такой логике есть. А раз я подписался на всё это предприятие, буду действовать соответствующе. Поэтому я запихал всё своё удивление от живого интереса к моей персоне подальше и стал просто отвечать на вопросы. Все люди разные, может быть у Саввы именно такой способ знакомства с людьми. — В этом нет ничего интересного. Отец предложил имя Томас, мама была не против. Одинаковым сокращением нас в школе начали называть. Мы привыкли к этому. Савва слушал очень внимательно. Я чувствовал себя как на интервью у биографа. Причем очень дотошного биографа. — Ясно. А почему в Израиль переехал? — Когда был маленьким часто ездил на каникулы. Когда был в твоем возрасте, мне стало совсем невыносимо находиться в Москве. Тогда мама и предложила, чтобы я переехал к отцу. Она сказала, что так для меня будет лучше, а отец в принципе изначально был против, чтобы я получал высшее в России. Так и вышло, перешел на заочное и переехал. И тут я понял, что допустил промашку. Савва удивленно глянул на меня, и я уже знал, что он спросит. — Я был уверен, что ваши родители здесь живут. Нет? Вот оно, то чего я боялся. Эта тема не обсуждается. Если начать углубляться в подробности, то моя мать предстает в невыгодном свете. А этого я допустить не мог. — И, да и нет, — если начнет расспрашивать придется быть грубым, что неизбежно приведет к краху нашего милого общения. Но родители важнее, чем сестра. — Ты не хочешь об этом говорить. Я прав? — Очень проницательно с твоей стороны. — Я знаю, как трепетно у вас относятся к старшему поколению. Говори прямо, если я лезу не туда, — я удивился? Нет, я был шокирован. — Сав, ты меня поражаешь. Откуда такой интерес? — В свое время я прочитал много литературы, — уклончивый ответ. Может именно так мне удастся перейти на разговор о сестре? Поставив пустой бокал на пол, подальше от себя, придвинулся поближе. Пожалуй, начнем. — Не смотря, на нашу родословную, у Томы, кроме её больших черных глаз, от наших корней больше ничего нет, — что-то живого интереса не проявляется. Стесняется? — Для неё чуждо любые проявления иудейства. — А для тебя? — Блинский блин, да что ж такое, а? — В Израиле мне комфортнее, чем здесь. — Это можно понять как то, что Тору ты не изучаешь? — Он мягко улыбнулся и слегка развернулся ко мне. Я рассмеялся, ох уж эти «поначитавшиеся». — Талмуд, Савва. Тора это лишь часть. Дома у меня стоят все восемнадцать томов. Но, к сожалению моей бабушки, я брал их в руки только когда ставил на полки. И раз уж ты так интересуешься, то и изучение Талмуда это не есть показатель, — он хотел что-то сказать, но я перебил, — нет-нет, только не религия. Прошу тебя. Как ты мог заметить, я не соблюдаю ни один из мицвот. Если ты знаешь… — Это предписания и запреты. Я знаю. — Хорошо, — я перестал удивляться, — значит тебе понятно моё отношение к этой стороне иудейства. — Да. Думаю иначе ты не приезжал бы в Россию. — Ага, — я рассмеялся, — мой отец хоть и не соблюдает Кашрут, но бишуль акум ему все равно неприятен. С одной стороны он всю жизнь занимается ресторанным бизнесом и его отношение понятно. С другой, в нем крепко воспитание его бабушки, то есть моей прабабушки. Он-то и в Тель-Авиве не любит долго задерживаться. Я не такой, Иерусалим для меня невыносим. — Глянул на Савву и добавил, — однако, думаю, о разнице ты все равно не знаешь, — улыбнулся явному непониманию со стороны собеседника. Но вдаваться в культурные уклады обоих городов мне не хотелось. — Я забыл, что это значит «бишуль акум». — Савва, Савва, плохо ты читал, — я укоризненно почал головой, — еда, приготовленная не евреем. — А, точно. Я помню, что существует термин, но название трудное, — он развел руками, улыбаясь, — читал-то я давно. Еще в школе. Так. — Зачем? — Может, обманывает? Но зачем? — Да так, — он загадочно посмотрел на меня, — причина была веская. Мне было неловко от того, что сам я не мог ни о чем спросить Савву, то есть поддержать вопрос-ответ, у меня не выходило. В общем и даже частном я был знаком с его жизнью. А изображать из себя «глупого мальчика» у меня даже для флирта никогда не выходило, не говоря о подобной ситуации. Не знаю сколько мы были погружены в этот странный диалог. Мы сидели рядом на двух «грушах». Слева Егор с Таней и Катей все так же о чем-то беседовали. Вот только сестра куда-то смылась. В клубе по-прежнему была толпа народа, музыка долбила, свет мигал. А у меня мигрень так и не началась. — Слушай, я еще хочу кое-что спросить, — на этот раз Савва начал издалека. Попросив пепельницу у Егора, я закурил и кивнул Савве головой, мол валяй. — Только тут слишком шумно, чтобы это спрашивать, — хитрая ухмылочка с его стороны и молчаливое удивление с моей. При других обстоятельствах я бы истолковал намек однозначно. Но Савва, несмотря на всю свою странность, нормальный парень. Поэтому я позволил ему увести себя на холодную летнюю террасу клуба. Правда, для начала, я пошел в гардероб и закутался в куртку и шарф. Из-за чего вызвал у него добродушный смех. Он-то был лишь в футболке и легкой олимпийке. Следуя за ним, думал: видимо время пришло. Наверное, он созрел и сейчас, наконец, будет разговор о сестре. В тихой обстановке, чтобы никто не смог подслушать. Какой же он застенчивый оказывается. Странно, что сестра могла запасть на парня с таким характером. В нашу юность её всегда тянуло на грубых, язвительных, полубыдловатых парней. Чем же Савва мог так её зацепить? Выйдя на террасу, подошли к парапету. Под нами темнела пустая улица. Вокруг было не особо много народу. В основном все стояли по два-три человека и, пуская дым в ночь, о чем-то тихо беседовали. Что собственно и мы собирались сделать. — Итак, — намерение покурить меня не оставило, поэтому я закурил новую сигарету и приготовился изливаться в восхищениях в сторону любимой сестры. Савва медлил. Облокотившись руками о перила, смотрел вниз, улыбался. — Дай мне тоже сигарету. — Держи, — протянул ему пачку и зажигалку. Может лучше мне начать? Волнуется он сильно, по-видимому. Да, так будет быстрее. — Сав, ты хотел о сестре поговорить? — Начал было жизнерадостно я, но моя улыбка сползла, как только он повернулся ко мне и удивленно посмотрев, спросил: — При чем тут То´ма? Я не нашелся, что ему ответить. — Просто я думаю, как правильно задать тебе вопрос. Но как ни крути, все равно получается, что у тебя следом возникнет море непонимания. На мгновение мне даже страшно стало от такого предисловия. А он продолжал спокойно улыбаться и курить. С трудом сглотнув, отвернулся, облокотившись спиной о перила. О чем таком он хочет спросить? Может он видел нашу сцену с Никитой? Но какая ему-то разница? А он молчит опять. — Знаешь что. Хватит загадочность напускать. Говори уже. — Ладно, — сказал, не поворачивая головы, — ты все ещё играешь на виолончели? Я завис. Мой взгляд приковал его окурок, медленно спикировавший в пустоту и догорающий на асфальте. «Она вообще о тебе ничего не рассказывала», — так он сказал в кафе. Савва повернулся боком и внимательно следил за моей реакцией. Вдохнув горький дым в последний раз, отпустил свой окурок на волю. Удивительно, но он упал точно рядом с предыдущим. Моё сознание отвисло. — Можешь начинать объяснения, — нет смысла спрашивать, он знает какие сейчас вопросы в моей голове. — Ты учился в музыкальной школе при консерватории им. Чайковского. Не знаю, в каком тогда ты был классе, но осенью ты носил жутко растянутый свитер шоколадного цвета, — он не волновался, говоря это. Наоборот. Я заставил себя посмотреть на него. На его лице стояла совершенно мечтательная улыбочка, — мне было двенадцать тогда. Я жил с семьёй в доме, мимо которого проходили все ученики. И вот как-то так получилось… — он замолчал. Сестра с Саввой познакомилась на концерте. Она туда пришла только потому, что её подруге не с кем было идти. Какой-то совершенно некошерный клуб, в полуподвале. Темно, шумно, накурено, вокруг странные личности – так она описывала обстановку. А потом она услышала, что помимо странного ора и грязных гитарных рифов, со сцены разноситься звук виолончели. Когда мы учились в школе, она постоянно зависала в моей комнате, слушая, как я мучаюсь над классическими партиями. Виолончель её любимый инструмент. Правда сама она изучала фортепьяно. Именно виолончель заставила её остаться. Когда группа отыграла, они с подругой решили уйти. Тут-то они с Саввой и пересеклись. Сестра говорила, что на неё никто и никогда в жизни не смотрел так, как Савва в момент их случайной встречи. С того вечера они и общаются. — И что же получилось? — Ты вдохновил меня. — Сестра рассказывала, как вы познакомились. Он усмехнулся. — На виолончели я играю отвратительно. У меня не было возможности учиться. — Ей понравилось. — Ей показалось, — он тоже облокотился спиной о парапет. Встав совсем близко, — теперь ты ответишь на мой вопрос? Я вспомнил свой свитер, вспомнил все, что было в тот период моей жизни. Терпение и участие ушли из меня вместе с теплом. Мерзкий холод забирался под куртку, вскрывая спрятанное раздражение. — Тогда мне было семнадцать, это был одиннадцатый класс. После окончания школы мои руки больше никогда не держали смычка. — Почему? — Об этом мне тоже не хочется говорить. — Прости, — я посмотрел на него снизу вверх, — но это слишком важно для меня. — Меня это не касается.